[ /^\ ]

Место для Радуги

Ответить

Смайлики
smile sad laugh lol cool Yahoo oops twist wink crazy Confuse tease Rose Bomb good bad cry sorry shock pardon :no angel unknown fool "" shout Search friends
… Галерея смайликов …
BBCode ВКЛЮЧЁН
[img] ВКЛЮЧЁН
[flash] ВКЛЮЧЁН
[url] ВКЛЮЧЁН
Смайлики ВКЛЮЧЕНЫ
Обзор темы
Для размещения в сообщение изображений можно воспользоваться загрузкой на TinyPic, Imageplay, ImageShak, Radikal
   

Если Вы не хотите добавлять вложения, оставьте поля пустыми.

Данная форма дает возможность получить быстро ссылки на загруженнные изображения для размещения их в сообщениях

После загрузки изображения в фотохранилище TinyPic скопируйте в сообщение необходимую Вам ссылку, удалите все ненужные тэги и вложите прямую ссылку в необходимый и удобный на форуме тэг, например: [hsimg][/hsimg] или [img][/img]. Следите за размерами выкладываемых изображений!

Данная форма дает возможность получить быстро ссылки на загруженнные изображения для размещения их в сообщениях

После загрузки изображения в фотохранилище Imageplay скопируйте в сообщение необходимую Вам ссылку, удалите все ненужные тэги и вложите прямую ссылку в необходимый и удобный на форуме тэг, например: [hsimg][/hsimg] или [img][/img]. Следите за размерами выкладываемых изображений!

Данная форма дает возможность получить быстро ссылки на загруженнные изображения для размещения их в сообщениях

После загрузки изображения в фотохранилище ImageShack скопируйте в сообщение необходимую Вам ссылку, удалите все ненужные тэги и вложите прямую ссылку в необходимый и удобный на форуме тэг, например: [hsimg][/hsimg] или [img][/img]. Следите за размерами выкладываемых изображений!

Данная форма дает возможность получить быстро ссылки на загруженнные изображения для размещения их в сообщениях

При наличии прописки на Radikal.ru сначала в отдельной вкладке браузера зайдите на Radikal.ru в прописанном виде. После размещения изображения в фотохранилище Radikal.ru, скопируйте в Ваше сообщение необходимую ссылку (лучше чистую-прямую) и вложите её в необходимый и удобный на форуме тэг, например: [hsimg][/hsimg] или [img][/img]. Следите за размерами выкладываемых изображений!

Развернуть Обзор темы: Место для Радуги

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 29 янв 2015, 21:04

Освобождение

Изображение

"- А куда мы едем?
- В Мексику.
- А что там, в Мексике?
- Мексиканцы"
(из к/ф "От заката до рассвета")


В кабинет, где я работал, довольно часто заглядывали "режимники" - проверить, чем я там занимаюсь. То, что они видели, не вызывало негативной реакции и меня это успокаивало. Для меня это были страшные люди, которые могли одним щелчком пальцев отправить меня в ШИЗО и лишить остатков здоровья.

Через несколько месяцев программа по учёту больных была готова и успешно расползлась по компьютерам врачей. Незадолго до её завершения ко мне заглянул один заключённый, который работал при штабе. Его должность называлась "связист", он занимался всем, что связано с электрикой, - от проводки кабеля до ремонта телевизоров, которые ему приносили на починку дяденьки в форме. У него тоже был свой маленький кабинет, заваленный микросхемами, паяльниками и прочим железом. Его звали Виталик, он был из Колпино.

Мне сразу вспомнился тот Виталик из Колпино, который промелькнул в моей жизни много лет назад, когда я встречался с Ирой "Солнышко". Это было, когда я ездил купаться и встретил её на берегу. Перед глазами выплыла сцена, как она, выйдя из воды в купальнике и с влажными волосами, прыгнула в салон чёрного "Митсубиси" и уехала по дороге красивой жизни с Виталиком, оставив меня провожать её взглядом и осмысливать тот факт, что в этой жизни всё решает чёрный "Митсубиси".

Это был другой Виталик, но совпадение имён напомнило мне про тот давнишний случай и про то, как я сейчас далеко от той жизни, которую мог бы прожить, если бы не повстречал на своём пути Иру "Солнышко" и некоторых других личностей.

- Меня послал к тебе начальник колонии, - сказал Виталик.

При слове "начальник колонии" в этом месте было принято вскакивать и падать ниц, но я сдержался.

- Чем обязан? - спросил я.
- В колонию должны завезти гуманитарную помощь, которая включает в себя несколько компьютеров, - сказал Виталик. - Начальник колонии хочет организовать компьютерный класс. Ты согласен поучаствовать в этом?

Отказаться от этого предложения было бы всё равно, что послать начальника колонии.

- Помогу, чем смогу, - ответил я.

Виталик заулыбался.

- Другого ответа я и не ожидал.

Так я стал ответственным за компьютерный класс. Это были допотопные компьютеры, из которых я быстро соорудил локальную сеть и установил на них "Героев-3" и "Варкрафт". Компьютерный класс был совместным проектом режимников и воспитателей, под него было выделено просторное помещение в корпусе штаба, а мне было разрешено свободно передвигаться по территории колонии. Статус "злостного нарушителя" был снят. Когда я рассказал главному врачу обо всем этом, он засмеялся:

- Ну и надо ли было им над тобой столько издеваться, чтобы в конечном счёте к тебе же и обратиться, - сказал он.
- И правда, - ответил я.

Несмотря на то, что внешне всё складывалось благополучно, я не расслаблялся. Коварство и переменчивость этой лживой и гнилой системы были мне хорошо знакомы. В МОБе всё складывалось ещё благополучнее, и, тем не менее, я оказался здесь.

В свободное время я читал книги и строил планы на будущее. Я настолько глубоко проникся ненавистью к системе, что не мыслил своего существования в её рамках после освобождения. В школьной тетрадке я писал свои мысли на этот счёт:

...Система создана для того, чтобы поработить человека. Находясь в ней, на любом её уровне, человек будет оставаться винтиком, шестерёнкой, но никак не свободной личностью...

Будучи программистом, я как нельзя лучше понимал, что "система" - это просто огромная машина, целиком построенная на коллективном внушении и строго алгоритмизированная.

...Система запрограммировала сознание людей на то, что миром правят деньги и секс. В промежутках между сексом (который только в редких случаях можно назвать Любовью) человек должен зарабатывать деньги, без которых у него не будет секса...

Находясь в этих местах я стал понимать истины, на которые у простого обывателя, находящегося на так называемой "свободе", скорее всего, просто не хватает времени. Эта истина заключается в том, что человеческое общество болеет тяжёлой болезнью, а "система" - это внешнее проявление этой болезни. Мысль о том, что существующая модель общества на корню не правильная, всё сильнее укреплялась в моем сознании. Это сопровождалось чтением духовной и философской литературы. Я понимал, что эта тюрьма и всё, что в ней происходит, является лишь следствием искажения вышестоящей модели и что эта болезнь, этот вирус, за несколько коротких как миг тысячелетий распространился по всему земному шару, выдавая истинное за ложное, а ложное за истинное.

Возможно, я никогда не пришёл бы к этому выводу, торгуя компьютерами или попивая с подругой пиво в кинотеатре, но слишком высока была цена этих открытий. Когда я прочитал серию книг "Звенящие кедры России", все мои умозаключения подтвердились: "система" была дурманящей иллюзией, порабощающей сознание людей. Человек может и должен жить независимо ни от каких рамок, в гармонии с природой и в единстве со Вселенной. Именно тогда в моей тетрадке появилась такая запись:

...Надежда говорит, что всё впереди и заставляет двигаться дальше. Ты закрываешь глаза и явно видишь свою мечту - окружённую лесом полянку, речку, яблоньку, родничок. Твоя дочка радостно бежит к тебе по траве и бросается в твои объятия. Ты - здоровый и ещё достаточно молодой, берёшь её за ручки, и с безграничной любовью глядишь в её ангельски чистые и прекрасные глаза. Природа вокруг дышит любовью. Она, твоя дочурка, наверное, даже не догадывается, как безумно ты её любишь. Ты с трудом сдерживаешь наворачивающиеся на глаза слёзы счастья, а она, этот светлый ангел, рассказывает тебе про то, что ей приснился непонятный сон.

- Какой? - спрашиваешь ты её, а она говорит:
- Папочка, мне приснились мрачные и больные люди, которые живут в непонятном месте, где всё каменное и грязное. Там огромные каменные дома, в которых живёт много людей, и они не любят друг друга...

Она рассказывает тебе свой сон, и ты понимаешь, что ей приснился город. Как он закрался к ней здесь, вдали от зла, от цивилизации? Вы живёте в глухом лесу, где в округе нет даже ни одного посёлка. Доченька, только бы ты поменьше думала об этой грязи. Она заканчивает свой рассказ и спрашивает:

- Что это за место, папочка?

Но ей не нужно знать о том мире, чтобы ни одно семечко зла не проросло в её душе. Ей не нужно знать, что такое боль и страдание; ей не нужно знать, что такое богатство и нищета; что такое власть и система; что такое гордость и унижение; что такое преступление и наказание, грех и искупление... И ты отвечаешь ей:

- Не знаю, доченька. А как ты думаешь?

Она немного поморщит лобик, раздумывая, а потом ответит:

- Я тоже не знаю, папочка, но мне кажется, что это нехорошее место.

Ты улыбнёшься, поцелуешь её в лобик и скажешь:

- Значит, и не надо о нём думать, мой Цветочек.

Она обнимет тебя, и ты, в который раз, зажмуришь глаза и скажешь в душе: "Спасибо тебе, Отец мой Небесный! Спасибо за это счастье!"

Конечно же, после всего, что пришлось пройти, у меня не оставалось сомнений: Бог есть. Чтобы открыть для себя эту истину, пришлось ни много ни мало - повисеть несколько лет на волоске от смерти. Каждый раз, когда я попадал в очередную мясорубку системы, я начинал читать синюю книжечку, и ситуация вокруг меня потихоньку выправлялась.

Я стал более сдержанно относиться к людям, которые отрезали себя от внешнего мира уходом в круглосуточные молитвы. По их примеру я не поступал, но "Отче наш" выучил наизусть и время от времени читал эту молитву про себя.

Работая в компьютерном классе, я изучал новые приёмы программирования. Через какое-то время ко мне обратился начальник режимной части.

- Ты написал очень хорошую программу для врачей, - сказал он. - Мог бы ты и для нас написать программу?

За все годы, проведенные на Онде, режимники впервые заговорили со мной по-человечески. Эти люди здесь решали всё.

- Конечно, - ответил я. - Нет проблем.

На горизонте снова нарисовалась перспектива досрочного освобождения. Я начал писать программу для режимной части. В своей основе она почти ничем не отличалась от той "Системы учета и контроля", которую я создавал в МОБе, но была существенно шире по функционалу. Название новой программы объединяло в себе философские догмы об относительности пространства и времени и мое отношение к системе. Она называлась "ПУСТОТА". Для дяденек в форме это расшифровывалось как "Программа учета спецконтингента и таблица оформления трудоустройства (автоматизированная)". Но Виталику из Колпино и некоторым другим "ученикам" компьютерного класса я пояснил истинное обозначение этого названия: мы все существуем в пустоте - весь мир от этой злополучной Онды и до самой далёкой звезды существует исключительно в нашем сознании. Кроме сознания, наполняющего собой бездонную пустоту, ничего больше нет. То, что многие из нас оказались здесь, - это следствие отклонения от Вселенского сознания. То, что в мире есть Онда и подобные места, - это следствие отклонения от Вселенского сознания. Вся существующая модель государственной власти, разделившая мир на части, именуемая социумом, - это страшная болезнь. То, что люди не понимают этого, - это тоже следствие отклонения от Вселенского сознания. Именно поэтому наши анкеты занесены в программу "Пустота" - мы все отклонились от курса. Сознание, сияющее как Бог, существует везде и всегда, а мы - лишь его песчинки.

- Вам понятно? - спросил я.
- Давай лучше в Героев поиграем, - побегав глазами, ответил Виталик.

Понимая, что материал не усвоился, я печально вздохнул.

- Давай.

Иногда мне даже не верилось, что в этом месте такое возможно - пока все заключённые стонали от гнёта фашистского режима, мы играли в Героев по сети.

Вскоре Виталик освободился досрочно. Перед этим он позвал меня к себе и достал сотовый телефон.

- Это я оставляю тебе, - сказал он. - Спрячь понадёжнее.

Я был очень удивлён. Сотовый телефон на Онде - неслыханное дело. Чтобы позволить себе так рисковать - нужно быть героем не только в игре, но и в жизни. Теперь этот риск ложился на мои плечи.

Раз в месяц в колонию приезжал выездной суд на рассмотрение дел о досрочном освобождении. Помимо компьютерного класса, я занимался ещё тем, что к их приезду переносил в кабинет, в котором проводится заседание, один из компьютеров для секретаря. На этом компьютере печатались постановления о вынесенных решениях и отдавались на руки заключённым. Пока проходили заседания, я сидел в приёмной - на тот случай, если компьютер вдруг откажется печатать. Конечно, это был лишь предлог. Настоящей целью моего нахождения там было желание примелькаться перед глазами у судей.

У этих заседаний была одна особенность: когда судья выносит решение, все присутствующие ненадолго удаляются из кабинета в приёмную. Видимо, судье требуется время, чтобы посоветоваться со своей совестью. В один из таких перерывов молодая девушка, которая была секретарём суда, села на скамейке недалеко от меня. Она показалась мне очень красивой, а главное - я не чувствовал от неё волн предвзятости и высокомерия, которые обычно исходят в сторону заключённых.

Мне было строго-настрого запрещено разговаривать с кем-либо из представителей суда. Режимники предупредили:

- Если с кем-нибудь заговоришь - вылетишь из компьютерного класса и поедешь в штрафной изолятор!

Это была внушительная угроза, но мне очень захотелось познакомиться с этой девушкой. Рядом с нами не было ни одного дяденьки в форме и я наплевал на страх:

- Как тебя зовут? - спросил я.

Она посмотрела на меня немного удивленно. Перед ней сидел коротко-стриженный зэк в тюремной робе. Больше всего я опасался, что она сейчас подойдет к кому-нибудь из режимников и скажет, что я к ней пристаю. Это была бы моя смерть. Но этого не случилось.

- Оксана, - ответила она.

- А я Максим, - представился я, всем существом выражая своё искреннее расположение и чистоту помыслов. - Ты не хотела бы, Оксана, улететь отсюда в Мексику?

Её лицо стало ещё более удивленным.

- А что в Мексике? - спросила она.

Я понимал, что в любую секунду судья пригласит всех вернуться в кабинет. Времени на знакомство было очень мало.

- Мексиканцы, - ответил я и быстро передал ей бумажку, на которой был записан мой номер сотового. - А ещё там тепло и...

Я не успел закончить предложение, потому что судья выглянул в приемную и позвал всех участников заседания в кабинет. Дело было сделано. Я обливался холодным потом. Только что я провернул немыслимую по меркам этого места операцию - знакомство с девушкой, которая к тому же ещё и секретарь суда. За этот разговор меня могли запросто посадить в ШИЗО, а если бы узнали, что у меня есть сотовый телефон, то я провёл бы там весь остаток своего срока. Это был настоящий адреналин.

Через месяц после этого события программа "Пустота" была завершена. Внешне она чем-то напоминала собой социальную сеть - это был список анкет с возможностью быстрого поиска и фильтрации. В каждой анкете содержались полные сведения о заключённом и три фотографии - одна в профиль и две в анфас. Режимники были очень довольны, и я подал прошение о досрочном освобождении.

Моё дело было передано на рассмотрение. В те дни я как никогда раньше обращался к Богу в молитвах о том, чтобы меня освободили. Перед сном я часто представлял себя с Оксаной. Она мне ни разу не позвонила, но я всё равно думал о ней. В моих мыслях мы жили в Мексике, в вигваме у подножия скалы, рядом с племенем индейцев. Мы питались яйцами ящериц, живущих в пустыне, и супами из диких трав. Мы играли на испанских гитарах и носили широкополые сомбреро. Мы сидели на высокой скале под Солнцем и наблюдали полёт орла. Мы стояли под струями водопада, и другой реальности нам было не надо. Всё это я представлял себе как наяву и не переставал мысленно просить у Бога, чтобы он помог в исполнении этих намерений. До конца срока оставался один год, но после всего, через что пришлось пройти - каждый день в этих стенах казался вечностью.

Мои молитвы были услышаны. Суд освободил меня досрочно. Не описать всю полноту эйфории, которая наполнила меня в тот момент. Мне захотелось станцевать джигу-дрыгу прямо в кабинете у судьи, но я сдержался. Нужно было сохранить видимое спокойствие. Я ещё не знал, что ждёт меня впереди, но я знал, что осталось позади - страх, ненависть, унижения и боль. Конечно, я не рассчитывал, что мир упадёт к моим ногам, но было ещё достаточно сил и здоровья, чтобы попробовать сказку сделать былью.

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 16 янв 2015, 20:15

Онда

Изображение

"- Как Ваши дела?
- Никак.
- Как: никак?
- Совсем никак!"
(из к/ф "Алиса в стране чудес")


Обратно на Онду меня отправили с сопроводительным письмом - с просьбой встретить меня пожёстче, что и было сделано с большим усердием. Сразу по приезде я получил пятнадцать суток штрафного изолятора, которые прошли по полной программе - хлорка, приседания, растягивания, словом, старые добрые пытки, в разы усиленные по просьбе коллег из МОБа. Здоровье, которое я так бережно восстанавливал два года в тепличных условиях, было моментально подорвано. Я опять почувствовал дыхание смерти за плечами.

После штрафного изолятора меня поместили в особый отряд, который называется "Отряд со строгими условиями содержания". Он полностью отрезан от всех остальных отрядов, туда переводят людей, которые из категории "нарушитель" перешли в категорию "злостный нарушитель". Как правило, сюда попадали после множественного рецидива "нарушений". Никогда не мог бы подумать, что всё это будет происходить со мной - я не был "криминальным авторитетом", чтобы ко мне относились с такими почестями. Это было похоже на кошмар - ещё вчера я был на волоске от досрочного освобождения и уже дышал запахом свободы, лёжа в комфортной отдельной палате и флиртуя по телефону с девушками из интернета, а сегодня я снова здесь - на Онде, да ещё и в таком отряде, куда последнему врагу не пожелаешь попасть. Про досрочное освобождение можно было забыть.

В отряде со строгими условиями было не больше двух десятков человек. Большинство из них оказались здесь по причине своей неадекватности - человек в силу поврежденного рассудка не мог чётко выполнять команды дневальных и его отправляли в ШИЗО. Там его, конечно же, не вылечивали, а только сильнее травмировали, и он возвращался в отряд ещё более неадекватным. Его опять отправляли в ШИЗО, и так продолжалось до тех пор, пока он не умрёт или не попадёт в этот злополучный отряд. Это были несчастные, больные люди, которые порой забывали своё имя и не всегда могли чётко связать двух слов. За это их уничтожали те, кто считает себя здоровым и нормальным.

Особенностью этого отряда было то, что секция была загорожена толстой решёткой, а посередине стоял большой стол, за которым все сидели и читали вслух правила внутреннего распорядка. Потрёпанная картонка с перечнем пунктов передавалась по кругу. Прочитал - передал следующему, и так с утра до вечера, за исключением времени уборок, протирок пыли и прочего маразма, которого тут, как и в обычных отрядах, хватало с лихвой. Радовало только то, что, заперев в клетку этого отряда, меня перестали отправлять в ШИЗО, потому что "аптечек и бронежилетов" на этом уровне игры больше не намечалось.

Дальнейшее "отбывание наказания" проходило в обычном Ондовском режиме до тех пор, пока меня не пригласил в свой кабинет главный врач колонии с той же просьбой - помочь с компьютером. По причине прошлого опыта я относился к этому с большой опаской, но он заверил, что поговорил с режимниками и они не имеют возражений. Хотелось верить, что это так.

Я помог ему, и меня вернули в отряд. Потом он пригласил меня опять и попросил написать для него программу по учёту больных. Это была уже серьёзная просьба, которая подразумевала безотрывное сидение за компьютером, а учитывая, что "злостные нарушители" могут передвигаться за пределы отряда только в сопровождении конвоя, это выглядело вдвойне затруднительно. Я понимал, что режимники не согласятся выделить персонально для меня "поводыря" в пятнистой форме, который будет постоянно водить меня из отряда в стационар и обратно. Если им так поставить вопрос, они ещё больше меня возненавидят и добьют. Я сказал об этом. На это главный врач предложил переехать в стационар, поближе к врачам, в закрытую палату. При воспоминании о том, что такое стационар, меня передернуло. Отряд со строгими условиями, в котором я находился, был и то более спокойным местом. Я сказал ему всё, что думаю по поводу стационара, но он успокоил меня:

- Будешь в палате только вечером, а днём будешь сидеть за компьютером.
- А если меня снова начнут убивать за то, что я помогаю вам? - спросил я.
- Не беспокойся, я решу этот вопрос.

Вариант сидеть за компьютером и заниматься тем, чем мне нравилось заниматься с детства, показался более привлекательным, чем читать картонку с правилами в перерывах между мероприятиями бредового характера. Поборов сомнения, я согласился. И действительно, по переезде в стационар я стал замечать более лояльное отношение. Никто уже не искал повода написать на меня какую-нибудь "липовую" докладную. Формально я ещё оставался "злостным нарушителем", но фактически ко мне стали относиться, как ко "вставшему на путь исправления". Это выглядело очень забавно, и было бы смешно, если бы не было так грустно. Приходилось цепляться за любые ниточки уже не для того, чтобы освободиться досрочно, а для того, чтобы вообще освободиться. С возвращением за компьютер шансы дожить до этого дня немного выросли. Днём я сидел в маленьком кабинете, который находился во врачебном корпусе стационара. Специально для меня этот кабинет полностью освободили. Теперь здесь были голые стены, стол, табуретка и компьютер. Не хватало только наклейки на системном блоке с надписью: "Хотели компьютер - получите!". Обстановка была суровой и мрачной.

Вечером я возвращался в палату и читал книжки. Дневальные, которые раньше злопыхали в мой адрес, теперь были расположены доброжелательно. Они и снабжали меня литературой. Подчас попадались весьма интересные вещи. Мне особенно запомнилась книга "Дар Орла" Карлоса Кастанеды. Там говорилось о расширении сознания и выходе за рамки привычной действительности. Это было интересно, но в условиях этой колонии не было возможности проверить изложенное на практике. Я решил, что, когда освобожусь из этих мест, обязательно прочитаю эту книгу ещё раз - более внимательно.

Так проходило моё "отбывание наказания" - меня либо убивали в штрафных изоляторах, либо сажали за компьютер и давали отдышаться, пока я писал очередную программу для учёта заключённых. Мне не хватало объективности мышления и полноты восприятия мира, чтобы понять, что вся череда роковых событий с самого детства была завязана на этом чёртовом компьютере.

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 15 янв 2015, 18:21

МОБ

Изображение

"Стать зрителем собственной жизни -
это значит уберечь себя от земных страданий"
(О. Уайльд, "Портрет Дориана Грея")


Меня перевели в Межобластную больницу для заключённых, сокращённо - МОБ. Это считалось самым комфортным местом для заключённых во всей России. Чтобы сюда попасть, многие заключённые через родственников платили большие деньги разным полковникам и генералам, а попав сюда, платили ещё больше, чтобы тут остаться. Конечно, это относилось к тем, кто имел такие возможности - разные опальные олигархи и прочие криминальные "авторитеты". Простые "арестанты", такие как я, здесь надолго не задерживались - обследование и курс лечения длился, как правило, 2-3 месяца. Потом человека возвращали обратно в колонию, из которой он прибыл.

Как только меня вывезли с Онды, я решил, что буду цепляться за любые ниточки, только бы не вернуться обратно. Во время знакомства с лечащим врачом, я увидел в кабинете начальника отделения компьютер и не раздумывая предложил:

- Вам не нужна помощь по компьютеру? Я могу написать любую программу.
- Ты программист? - спросил меня начальник отделения.
- Я очень хороший программист, - скромно ответил я.

Для начала, меня попросили написать программу по учету больных на отделении. Я был бесконечно рад, что у меня появился шанс не возвращаться на Онду. Так началась моя работа в МОБе. Видя мои навыки, отношение врачей ко мне улучшалось с каждым днём. Заключённые тоже относились ко мне дружелюбно - для них я был как "свой среди врачей", через меня можно было что-нибудь разузнать о том, кому и сколько времени ещё пребывать в МОБе. Моё здоровье восстановилось за пару месяцев без всякого лечения, на одних положительных эмоциях.

Здесь я не был отрезан от внешнего мира. Ко мне регулярно приезжала мать. От неё я узнавал свежие новости. Отец не приезжал, да и писал очень редко. После ареста мы с ним почти не общались. На одном из свиданий мать проговорилась, что это он сообщил о моём преступлении в милицию. Я не был удивлён, мать лишь подтвердила мои догадки. Конечно, я сильно негодовал по этому поводу - в моей голове не укладывалось, как можно посадить в тюрьму родного сына, что бы он ни совершил. Тогда я ещё не понимал, что в моей жизни всё искажено с самого детства не только в частностях, таких как разногласия с отцом, но и в целом. Если бы в тот момент я познал духовные состояния света и тени - мне стало бы понятно, что я родился ближе к тени, и все последующие роковые события - следствие этого. Но законы кармы в целом и сей печальный факт в частности я осознал значительно позже.

Для работы мне выделили маленький кабинет. С утра до вечера я сидел за компьютером и ваял базу данных для врачей. Однажды ко мне обратился один влиятельный доктор с просьбой сделать компьютерную презентацию его кандидатской работы по хирургии в области пульмонологии. Презентация была разбита на две части - состояние больных до операции и после. В качестве исходного материала мне были предоставлены тексты и много флюорографических снимков, но все они были "до операции".

- А где "после"? - спросил я.
- У нас прорвало трубу, и они были залиты водой, - ответил доктор. - Можем ли мы сделать их в "фотошопе"?
- Да, конечно, - ответил я.

Что-то мне подсказывало, что прорванная труба - это миф, просто доктор не хочет показывать настоящих результатов. Выправляя в фотошопе эти снимки, я нутром чувствовал, что подтасовываю результаты хирургических операций. Мне захотелось узнать правду.

Вечером я возвращался в отделение, в палату к другим заключённым. Тут был один пациент, который находился в больнице уже довольно давно. Я спросил у него, не знает ли он, что стало с такими-то людьми, и назвал фамилии тех, чьи снимки я правил в фотошопе.

- Да, были тут такие, - поднапрягши память, ответил старожил. - Они умерли.
- Как умерли? - удивленно спросил я.
- Им сделали операцию, после которой у них пошло осложнение, - сказал он. - Один протянул три дня после операции, другой неделю, третий мучился два месяца...

Это было очень неприятное известие. В кандидатской, которую я готовил, было сказано, что во всех случаях операция частично или полностью излечила заболевание. В силу своего положения я не стал говорить об этом с доктором - он мог с лёгкостью вернуть меня на Онду. Стиснув зубы, я продолжал "фотошопить" снимки под его руководством.

Однако этот факт крепко отложился в моей голове. Я стал более внимательно наблюдать за врачами, слушать их разговоры и вникать в суть их деятельности. Имея доступ к их компьютерам, мне была доступна практически вся документация. В скором времени я узнал, что несколько подобных "кандидатских" и "докторских" работ уже были успешно защищены. Чем больше я познавал психологию врачей и саму суть их образа мышления, тем понятнее мне становилось, что им абсолютно неважно, что защищать, им важен результат - получить степень. Мне стало страшно, что вся медицина зиждется на таких вот "кандидатах" и "докторах" наук. "Что мы покупаем в аптеках? - думал я. - Что за прививки мы делаем нашим детям?".

Многие наблюдения подтверждали эти догадки - зачастую лечение напоминало опыты, прикрытые стандартным курсом лечения. На деле это выглядело примерно так: "Поступил новый препарат" - "Назначить группе больных" - "Наблюдать две недели" - "Увеличить дозировку" - "Наблюдать ещё две недели" и т.д. Больные, которых правильнее было бы назвать "добровольцами", без особых уговоров соглашались на любые препараты и вмешательства - всем хотелось задержаться здесь подольше. К тому же никто из врачей не говорил, что препарат новый и ещё не опробованный. Назначение препарата преподносилось так, как будто им уже вылечилось не одно поколение больных.

Процесс "лечения" был алгоритмизирован, как компьютерная программа, в которой люди были подопытным материалом. Я видел, как одни таблетки начисто вышибали память, другие нарушали слух и речь, а третьи превращали людей в зомби. Это списывалось на "побочные эффекты", на которых больному не стоит заострять внимание во имя достижения высокой цели - общего выздоровления организма.

Благодаря своей деятельности я не попал в число "подопытных кроликов" - врачам было нужно, чтобы моя голова была не затуманена химией и работала ясно, принося плоды в виде оснащения медицины цифровым интерфейсом. Делая свою работу, я был молчаливым зрителем всего происходящего, всё больше удивляясь этому миру.

Вскоре обо мне узнали за пределами моего отделения. Слухи о том, что в больнице появился "компьютерщик", поползли по всем корпусам и отделениям. Ко мне стали обращаться представители воспитательного и режимного отделов. С каждой выполненной просьбой моё положение укреплялось и расширялись возможности. У меня появился сотовый телефон и выход в интернет, но главное - на горизонте возникла перспектива досрочного освобождения. То, что совсем недавно казалось нереальным, теперь выглядело иначе - нереальной стала Онда со всеми её кошмарами, а эта больница, компьютеры, знакомства через интернет и прочие невообразимые для тюрьмы вещи стали самой что ни на есть реальностью.

Когда слухи обо мне дошли до начальника больницы, он пригласил меня и предложил создать единую базу данных для всех отделов. Этот человек был здесь самым главным, его предложение подразумевало досрочное освобождение по завершению проекта. Конечно, я согласился, и он взял меня под своё личное попечительство. Его звали Николай Борисович.

Для работы над этим проектом мне был выделен кабинет в административном корпусе с мощным компьютером, а для проживания - отдельная палата "со всеми удобствами", какие только могут быть в этих стенах. Теперь я был уверен на сто процентов, что меня не вернут на Онду ни при каких обстоятельствах - благодаря своей специальности я оказался тут очень нужным человеком и "крепко стоял на ногах". На фоне этого я, конечно же, немного расслабился и позабыл про чувство страха. Уровень вседозволенности рос с каждым днём.

Ко мне стали заглядывать охранники с мелкими просьбами - записать диск, закачать музыку на телефон и т.п. Я никогда ни в чём не отказывал. В охране работали в основном молодые парни, мои ровесники.

- Куришь? - спросил меня однажды один из них, показывая шарик из фольги.

Я понял, что это гашиш. Последний раз я курил такие штуки несколько лет назад, до ареста. Охранник был для меня как настоящий дед мороз.

- Не откажусь, - ответил я.

Мы покурили, и он оставил мне немного на потом. Это было невероятно. Я сидел за компьютером в клубах гашишного дыма и переписывался по интернету с подружкой. Никаких криков и команд, никаких табуреток, хлорки и унижений. По сравнению со всем, что пришлось пережить до этого, я готов был назвать такое "отбывание наказания" приемлемым. Когда моя дружба с охранниками окончательно окрепла, это состояние стало нормой - ко мне стали заходить не только с просьбами, но и просто покурить "самокруточку" и посмеяться над начальством.

Тем не менее, за все время работы в МОБе моё отношение к системе не изменилось. Я не показывал его явным образом, но к той работе, которую мне приходилось выполнять, относился с большой иронией, поэтому общая база данных называлась "Система учёта и контроля (автоматизированная)", сокращённо - "сука". Программа для приёмного отделения, куда поступали вновь прибывшие, называлась "Программа оформления прибывших (автоматизированная)", сокращенно - "попа".

Согласен, что с моей стороны это было глупо и пошло, но всё, что происходило в тюремных застенках, было ещё глупее и пошлее, я лишь тонко и завуалированно подчёркивал суть происходящего в названиях этих программ. Впрочем, никто из администрации ни разу не удосужился обратить внимание на эти аббревиатуры.

Чем больше я узнавал тюремную систему изнутри, тем больше видел в ней миниатюру всего социума, как бы в разы уменьшенную модель, в которой более контрастно и детально отражалась вся ущербность вышестоящей системы государственной власти. Отделы, расположенные в соседних кабинетах, сутяжничали друг против друга и вели негласную "холодную" войну между собой. Режимники не любили воспитателей, воспитатели не любили режимников, врачи не любили и тех и других, и всё это непосредственным образом отражалось на заключённых, которые здесь работали. Я понимал, что примерно то же самое происходит на всех уровнях власти в этой стране, где люди - это как бы заключённые, которых государство держит под стеклянным колпаком, зомбируя и программируя их через телевизор, интернет и прессу.

Многие заключённые предупреждали, что, когда подойдет время для моего досрочного освобождения, администрация найдёт какой-нибудь предлог, чтобы не отпускать меня, потому что я им нужен здесь и другого такого "компьютерщика" у них не будет, но я верил в силу слова начальника больницы. Проект был завершён, на него было потрачено два года работы и неустановленное количество гашиша, который мне регулярно приносили ребята из охраны. Персонально для начальника больницы была написана программа "Спрут", что означало Система Профилактического Учета (Терминал). Эта программа была терминалом, отражающим статистику деятельности программ "сука" и "попа": на экране "спрута" Николай Борисович мог видеть всё, что происходит в больнице.

Система была настолько функциональной, что генералы из управления захотели внедрить её по всем колониям. Это не входило в мои планы. А в их планы не входило моё досрочное освобождение, поэтому за неделю до комиссии, которая должна была меня освободить, в моём личном деле появилось маленькое нарушение. Даже не нарушение, а так, пустячок - дежурный по смене написал рапорт о том, что я ему нагрубил в нецензурной форме. Во всей больнице был только один дежурный по смене, с которым у меня не было дружеских отношений, потому что у него не было дома компьютера. Все остальные сотрудники не раз приносили мне свое "железо" на ремонт и были моими друзьями. Именно этому дежурному я каким-то чудом нагрубил, причём, скорее всего, это сделал даже не я, а мой двойник, потому что в то время, которое было указано в рапорте, я уже спал в своей палате - это произошло в полночь.

Этого рапорта было достаточно, чтобы комиссия вежливо отложила моё ходатайство об освобождении на несколько месяцев. Моё негодование не было бы таким сильным, если бы Николай Борисович просто по-человечески попросил бы меня остаться поработать ещё какое-то время. Высасывать из пальца нарушение было совсем необязательно. Впрочем, его вины в этом не было - нарушение было инсценировано по указке одного из его замов, который метил занять место начальника. Вновь я, как это было на Онде, оказался разменной пешкой во внутренней войне чинов. Если бы Николай Борисович уничтожил рапорт, его зам тут же сыграл бы на этом свою игру. Тем не менее, у Николая Борисовича был выбор - пойдя вопреки системе, сдержать своё слово и устоять перед возможными проблемами, либо умыть руки и не рисковать своей должностью. Он умыл руки, поэтому комиссия отказала мне в досрочном освобождении.

Нужно было всего лишь поработать ещё несколько месяцев, но моя гордыня была против такого произвола. Не было желания не только продолжать работу, но даже общаться с этими людьми. Случившееся наглядным образом показало, что они меня, как и других заключённых, не считают за человека. Я понимал, что через несколько месяцев эта история может снова повториться. Не было никаких гарантий, а их словам я больше не верил.

Моя ответная реакция была бескомпромиссной - система "Спрут" со всеми дочерними программами была выведена из строя. За два года к ней подключились почти все отделы. Фактически на ней держалась вся информационная деятельность больницы, которая в одночасье накрылась. После того, как я вывел из строя сервер, все компьютеры, подключённые к системе, отказались работать. Это спровоцировало жуткий переполох во всей больнице. Меня тут же вызвал начальник. Таким разъярённым я увидел его впервые.
Изображение

- Если ты не запустишь нам компьютеры - я тебя расстреляю, - кричал Николай Борисович.

Он прекрасно знал, почему я так поступил, однако выбрал угрозы вместо примирения.

- Расстреливайте, - сказал я. - Сделайте одолжение.

Он хлопнул по столу.

- Ну всё! - воскликнул он. - Ты вернёшься туда, откуда приехал. Не видать тебе досрочного освобождения.

Я понимал, что это произошло бы в любом случае. Им было очень нужно, чтобы я запустил компьютеры. Ради этого они были готовы пойти на любые уступки, но я знал, что, как только я это сделаю, меня отправят на Онду вероломно, без предупреждений - это сущность системы, её лицо и характер. Мне не хотелось, чтобы они провели меня в очередной раз, поэтому я отказался запускать компьютеры. Лишённый всех заработанных "поощрений", я возвращался на Онду.

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 12 янв 2015, 19:12


Изображение

"От безбожья до Бога - мгновение одно,
От нуля до итога - мгновение одно,
Береги драгоценное это мгновение,
Жизнь - ни много, ни мало - мгновение одно"
(Омар Хайям)

Стационар - это больничное помещение на территории колонии. Туда переводят людей, достигших крайней точки. В стационаре созданы настолько жестокие и унизительные для человека условия, что больные выздоравливают главным образом за счёт своего желания поскорее покинуть это место. Если у человека в каком-нибудь отряде возникнут проблемы со здоровьем, он будет переносить их на ногах и ни за что не обратится к врачу, потому что можно попасть в стационар, а этого никто не хочет. Негласно стационар считается вторым после ШИЗО местом для пыток. Конечно, там не заливают хлоркой и не издеваются физически - там убивают психологически. Как и в обычных отрядах, это делают братцы-заключённые - старшина и дневальные стационара, а врачи сидят в своих кабинетах в отдельном корпусе и делают вид, что ничего не знают. В этой колонии врачи абсолютно бессильны перед "системой" и не имеют никакой власти, кроме как выписать тебе таблеточку какого-нибудь отупляющего антибиотика. Сейчас я понимаю, что те таблетки, которые нам выписывали, были частью программы опытов над людьми, которые проводятся в этой колонии.

Меня, как "нарушителя", закрыли в отдельную палату. Учитывая моё тяжёлое состояние, мне выписали "постельный режим" и положили под капельницу с какой-то дрянью. Мне было уже всё равно, что в этой капельнице и что происходит вокруг. Можно сказать, от меня почти ничего не осталось - я весил 40 кг., ходил держась за стенку и кашлял кровью. Я был уверен, что эта койка - мой последний оплот. С первых дней тут делалось всё, чтобы меня поскорее убить. До конца срока оставалось больше семи лет, и я понимал, что не выдержу этого. Меня уничтожили меньше, чем за год. "Вот она - смертная казнь, на которую ты рассчитывал, - говорил я сам себе. - Немного более болезненно, чем ты ожидал, да?".

Всё, что мне оставалось, - это лежать и осмысливать ужас того, что меня в 21 год похоронят в забытом Богом посёлке, на тюремном кладбище, под столбиком с каким-нибудь трёх- или четырёхзначным номером, и всё.

В те дни ко мне на свидание из Питера приехала мать. Увидев меня - она ужаснулась. Я сказал ей, что скорее всего она меня не дождётся.

- Прими это, - сказал я. - Мы ничего не в силах изменить.
- Ты помнишь девочек Таню и Олю из нашего двора? - спросила она, сдерживая слёзы.

Я припомнил двух девочек-близняшек из моего детства, которое в эту минуту казалось таким далёким, словно это было где-то в другой жизни.

- Да, - ответил я.
- Я их недавно случайно встретила, и мы разговорились, - сказала мать. - Они спрашивали о тебе. Я им рассказала, где ты, и они попросили тебе кое-что передать.

Она достала из сумки маленькую синюю книжечку и дала мне. Это был карманный Новый завет. На внутренней стороне обложки сестричкой Таней было подписано короткое послание, которое заканчивалось такими словами:

"...Отдай своё сердце Иисусу, и Он сохранит твою жизнь и в настоящем и вечно!
Бог любит тебя, Ему дорога твоя душа!"

Слово "душа" было подчёркнуто. Надо сказать, что я не верил в Бога с самого детства. Я был твёрдо убеждён, что Бога придумали люди, которые от собственной слабости верят, что есть кто-то сверху, кто им поможет преодолеть трудности и решит за них их проблемы. Более того, когда кто-нибудь пытался рассказать мне про Бога - я высмеивал этих людей, называя их суеверными. Я делал всё, чтобы разубедить их в собственной вере, приводя множество научных и псевдонаучных опровержений существования Бога. Мать знала моё отношение и всё равно дала мне эту книжку.

- Ты думаешь, это мне поможет? - с горькой иронией спросил я. - Может быть, Бог спустится с небес и вытащит меня из этой дыры?!
- Я просто передала это тебе, а ты сам решай, что с этим делать, - сказала мать.

Я был тронут тем, что сёстры-близняшки помнят меня. Из вежливости к ним я взял эту книжечку. Видя моё физическое состояние, мать уехала со свидания раздавленная горем.

С момента ареста прошло почти три года. За это время я пересмотрел своё отношение к Ирине. Первый год я её, как до ареста, безумно любил и слал ей письмо за письмом о том, как сильно люблю её. Второй год, после того как она ни разу не ответила и даже не пришла на суд, я возненавидел её и слал ей письмо за письмом о том, как сильно ненавижу её. На третий год мне уже стало всё равно. Я перестал писать ей письма и вспоминал про неё всё реже. Порой я задумывался о том, что, если бы не повстречал её - в моей жизни не было бы всего этого кошмара. "Занимался бы сейчас любимым делом и жил бы спокойно в своё удовольствие, а не подыхал бы, как собака, на этой тюремной койке", - думал я.

При воспоминании о ней, сердце больше не замирало. Часто, закрывая глаза, я представлял, что на краешек кровати садится девушка - не Ирина, а кто-то, кого я не встретил в жизни - хорошая девушка с любящим сердцем. Она прикладывает свою ладонь мне на грудь и говорит:

- Не умирай, ты мне очень нужен.

Я лежу под капельницей, а она сидит рядом и держит свою ладошку у меня на сердце. Так проходили дни. Помню, я ей тогда сказал:

- Признаюсь тебе, что я заблуждался в жизни. Мне не нужны никакие деньги и сокровища этого мира. Мне нужна ты, и больше ничего.

Это было признание не только ей. Это было признание самому себе. Впервые в жизни я осознал, что человеку не нужно ничего звенящего и блестящего, если он любит и любим.

- Ты всё выдержишь, - сказала она. - Ты сильный.

Она говорила эти слова, и я чувствовал, что действительно выдержу. Она приходила из глубин моего воображения. Я даже не знал, как её зовут, да это было и не важно - она помогала мне выжить. Чувствуя её ладонь на своей груди, я понимал, что не хочу умирать. Когда в окошко палаты заглядывал дневальный, она сразу исчезала.

Часто мне на глаза попадалась синяя книжечка, которую я положил в тумбочку рядом с кроватью. "Как странно, что эти сёстры помнят меня", - думал я. Мы не виделись с самого детства. Прошло десять или двенадцать лет, как они вспомнили меня, да ещё в такой драматический момент. "А может, это не случайность, - подумал я. - Может быть, Бог действительно существует?"

Мысль о существовании Бога я допустил впервые в жизни. Мой разум отчаянно противился этому. "Не уподобляйся тем, кто от собственного бессилия возлагают надежды на несуществующего Бога, - говорил разум. - Ты же знаешь, что это делают только слабаки".

В тот момент передо мной был выбор - умереть в этой колонии или попробовать обратиться к Богу. "Лучше умри достойно, чем умри, читая молитвы, - говорил разум. - Неужели ты уподобишься тем, кого всю жизнь высмеивал?". Этот внутренний диалог продолжался недолго, мне вспомнился фрагмент из "Криминального чтива", где один герой говорит другому: "Перед боем ты почувствуешь неприятное лёгкое покалывание. Это твоя гордость. Пошли её ко всем чертям. От гордости одни проблемы. Толку от неё никакого".

Моя гордость не хотела, чтобы я менялся, а мне не хотелось умирать. Мне хотелось жить, поэтому я послал голос разума вместе с его подружкой-гордостью подальше, взял синюю книжечку и начал читать.

Прочитав несколько глав из Евангелия от Матфея, я отложил книгу в сторону и впервые в жизни, вопреки всем своим принципам и убеждениям, сложил ладошки вместе и тихо произнес:

- Господи, я не знаю, есть ты или нет и слышишь ли ты меня, - каждое слово давалось с трудом, потому что мне казалось, что я выгляжу смешно и нелепо, разговаривая с потолком, - но, если ты есть, помоги мне...

Я не умел молиться, да и сильно сомневался, что это поможет. Я находился в таком месте, в котором не было никакой надежды. Чтобы моё положение изменилось, должно было произойти какое-нибудь чудо, такое как тотальная амнистия, или смена правящей верхушки колонии, или что-нибудь в таком же духе.

Через несколько дней я получил от матери письмо с неожиданной новостью - в скором времени меня переведут в Питер, в Межобластную больницу для заключённых. Читая это, я не верил своим глазам. За всю историю Онды никому не удавалось вырваться отсюда. Тут встречались заключённые, у которых были богатые родственники и хорошие связи, но даже им не удавалось добиться перевода из этой колонии. В лучшем случае им давали какую-нибудь относительно спокойную должность. Это было настоящее чудо.

Внутри меня всё ожило. "Смерть отменяется, - бодро подумал я. - Возвращаюсь в Питер". Даже самый законченный атеист и рационалист смог бы увидеть тонкую связь между моим недавним обращением к Богу и этим переводом. Я даже не хотел раздумывать над тем, так это или нет, - это была моя спасительная ниточка. В душе я возликовал и возблагодарил сестёр-близняшек за их подарок, мать за то, что она мне его доставила, и Бога за то, что он меня услышал. С этого дня я стал более серьёзно относиться к синей книжечке.

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 11 янв 2015, 17:24

Преступление и наказание

Изображение

"И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными;
и узнают, что Я - Господь,
когда совершу над ними моё мщение"
(Иезекииль 25:17)


Я был уверен, что двое суток в ШИЗО - это профилактический шаг администрации, направленный на то, чтобы выбить из меня излишнюю самоуверенность и дерзость, которая, по их мнению, во мне присутствовала. Возможно, во мне это и было, потому что, на мой взгляд, заключённые были уж слишком забиты и запуганы.

В сущности, и до, и после изолятора внешне я ничем от других не отличался, но внутренне не относился к происходящему так, как другие. Я не мог со всей серьёзностью воспринимать откровенный идиотизм, который проявлялся буквально во всём - в стукачестве друг на друга; в том, с какой серьёзностью и искренней верой в свою "работу" активисты пишут докладные записки; в то, с какой серьёзностью дневальные их принимают и относят старшине; в то, как люди сидят в очередях, встают по командам дневальных (по сути - таких же заключённых), маршируют, выкрикивают своё имя-отчество в ответ на произнесение их фамилии, и весь остальной маразм - от первой до последней секунды каждого дня.

После выхода из ШИЗО я понял, что лучше притупить свой взгляд и стараться как-то скрыть своё внутреннее отношение к происходящему. Но они всё равно каким-то образом это чувствовали, поэтому я стал жертвой провокаций. Как я ни старался быть "прилежным", в скором времени меня снова упрятали в штрафной изолятор. На сей раз - за избиение заключённого.

Дело было во время уборки. С тряпкой в руках я убирал пену в коридоре и вдруг заметил вокруг себя какое-то странное скопление "активистов". Среди них были и те, что отправляли меня в изолятор в прошлый раз. Я всем нутром почувствовал, что тут что-то не так. И в этот момент один из уборщиков, который тёр вместе со мной полы коридора, неожиданно падает и восклицает:

- А-а-а, дневальный, он меня ударил, - и при этом показывает на меня.

Не описать словами всё, что чувствуешь в этот момент. Я полностью осознавал, что сейчас происходит, но какая-то часть меня упорно отказывалась в это верить. В надежде, что это все-таки не целенаправленная подстава, а просто какое-то недоразумение, я поднимаю взгляд на дневального и вижу его глаза, полные наигранного недоумения и фальши:

- Ты зачем ударил осуждённого? - восклицает он.

Я настолько потерял дар речи, что даже не нашёлся, что ответить. В этот же момент из своей комнатушки выпрыгивает старшина.

- Что случилось? - спрашивает он, делая вид, что не знает, что случилось.
- Этот осуждённый ударил этого осуждённого, - докладывает дневальный, показывая на меня и на "жертву".
- Кто видел? - рявкает старшина.
- Мы видели! - в один голос восклицает группа активистов, которая как бы случайно в это время протирала пыль в коридоре.

Эти инсценировки всегда обыгрываются так, как будто "нарушение" произошло на самом деле. Наверное, это делается для того, чтобы всё выглядело более правдоподобно. Дальше тот же сценарий: старшина снимает трубку телефона и вызывает войсковой наряд. Через несколько минут люди в погонах уводят меня из отряда со скованными за спиной руками, а старшина, дневальный, группа лжесвидетелей и "жертва" пишут на меня бумаги.

До того, как меня увели, я осознавал, что говорить что-либо бесполезно. Мне просто хотелось понять, что чувствуют эти люди, которые только что всё это разыграли. Каждый из них знает, что такое ШИЗО и что там делают с людьми. Я смотрел в глаза одному, другому, третьему, старшине, дневальному, и у всех, как у одного, встречал один и тот же взгляд - наглый, бессовестный, преданный идее и уверенный в своей безнаказанности. Никто даже не отвёл глаза, а наоборот - с дерзостью и с усмешкой смотрели на меня, понимая, что я абсолютно ничего не могу сделать. Сейчас, глядя на это совершенно другими глазами - я понимаю, что эти люди были тяжело больны и не держу на них зла, а наоборот - сострадаю им в их болезни. Но тогда я относился к происходящему не так, как сейчас. В каждом из них я видел законченную мразь, в которой нет ничего человеческого. То же самое относится и к тем представителям администрации, чьи руки обагрены кровью многих и многих заключённых, в том числе и моей.

"Избиение заключённого" - это очень серьёзное и очень грубое нарушение.

- Пятнадцать суток, - вынес свой приговор Александр Владимирович.

Помню, у меня даже ноги подкосились. Мне стало страшно, что я не выдержу. Пятнадцать суток - это максимальный срок пребывания в ШИЗО. Были случаи, когда человек "уезжал" на пятнадцать суток, а обратно не возвращался.

На этот раз претерпеть пришлось гораздо больше. Помимо всего прочего я познал, что такое "растягивание". Это происходит так: ты стоишь лицом к стене в коридоре изолятора, а пятеро мясников в военной форме начинают растягивать твои ноги в разные стороны. Один придавливает тело к стене большой деревянной киянкой, двое крепко держат руки, тоже прижимая их к стене, и двое растягивают ноги, цепляя их на сгибе ступни рукоятками резиновых дубинок. Сначала ты пытаешься сдержать себя, чтобы не закричать, и слышишь при этом: "Смотри-ка ты, держится... А ну давай посильнее его". И тогда ты чувствуешь, как готовые вот-вот разорваться связки начинают ныть от невыносимой боли. Крик невольно вырывается наружу. Ты начинаешь кричать, а они ещё сильнее тянут, и ты едва сдерживаешь себя, чтобы не выкрикнуть: "Да что же вы делаете, твари!". Этого сделать ни в коем случае нельзя.

Интересно, как вёл бы себя в такой ситуации Будда? Смог бы он оставаться отрешённым и невозмутимым? Когда мясники вдоволь насытятся страданиями и криками, они отпускают тебя обратно в камеру. На подкашивающихся и ноющих от боли ногах ты забегаешь в камеру и приступаешь к уборке свежезалитого хлорного раствора.

Я вспомнил про Будду, потому что в детстве читал книжку "Сиддхартха", про мальчика, который стал Буддой. Мне вспомнилось оттуда, что избавиться от страданий этого мира можно путём отрешения и медитации. Всё, что происходило в ШИЗО, было сверх меры для человека. Иногда после приседаний нагишом под струей холодной воды нас возвращали в камеру, не давая забрать одежду. На моих глазах молодой парнишка, который был назначен дежурным по камере, потерял сознание и упал голышом в лужу хлорки. Я постучался в дверь, с той стороны раздался голос:

- Чего тебе надо?
- Человек умирает, - сказал я, - Надо врача.

Тот, кто стоял за дверью, посмотрел в глазок и увидел лежащее в луже хлорки тело. Всё, что на нем было надето - это только повязка на руке с надписью "Дежурный по камере".

- Пусть подыхает, - ответил голос. - Когда сдохнет, тогда стучи, а сейчас надевай повязку и убирай за него...

Я оттащил сокамерника под струю холодной воды и продолжил уборку за него. Иногда мне хотелось также упасть и больше не видеть ничего этого, но мой организм почему-то выдерживал всё. Тогда, вспомнив про мальчика Сиддхартху, я стал пробовать отрешиться от страданий - я переставал отождествлять себя со своим телом, мысленно перенося себя подальше от этого места. Задыхаясь от кашля и убирая хлорный раствор изъеденными до мяса руками, я представлял, что сейчас гуляю по лесу или сижу на берегу озера. Всей силой своего воображения я возносился прочь из этих стен, и это помогало мне преодолевать все страдания, которые выпали на мою долю в 20 лет. Так я выдержал эти пятнадцать суток.

В скором времени это повторилось снова - я опять "ударил" кого-то активиста. Меня закрыли ещё на пятнадцать суток. И потом ещё на пятнадцать суток. Это делалось с небольшими перерывами. Наверное, чтобы дать мне немного отдышаться. Тогда я ещё не понимал истинного смысла всего происходящего. Мне казалось, что за этими событиями стоит чисто человеческий фактор - личная неприязнь правящей верхушки колонии к моей персоне. Но это было не так - правящая верхушка колонии была лишь марионетками, слепыми исполнителями, которых дёргала за ниточки сила иного порядка. Ответы на все вопросы я получил значительно позже.

За время этих "командировок" в ШИЗО, я видел страшные вещи. Здесь повсюду царила смерть. Я видел, как у людей открывалось кровотечение из разъеденных хлоркой лёгких - они начинали кашлять кровью. Когда это случалось, человека переводили из ШИЗО в стационар, потому что ему, как правило, оставалось уже не долго. Конечно, это делалось не из сострадания и не с целью спасти человека. Просто в стационаре этого человека было легче списать - по всем бумагам выходило, что "пытались спасти, но не смогли". Такие случаи оформлялись как "смерть от туберкулёза". Если кто-нибудь из родственников, имеющих влиятельные связи, сумел бы добиться выдачи тела, то вскрытие подтвердило бы факт разъеденных лёгких, и никто не доказал бы, что это сделала хлорка, а не выдуманный "туберкулёз". Впрочем, за всю историю колонии родственникам ни разу не удавалось добиться выдачи тела. Умерших хоронили тут неподалёку, на специально отведённом для этого участке Земли. Тело закапывали и вместо надгробия вбивали столбик с порядковым номером. Участок был довольно большой и полностью усеянный столбиками с номерами.

Ни молодость, ни отрешение от страданий - не смогли остановить процесс физического разрушения моего тела. Во время очередной заливки хлоркой я почувствовал, как рот наполняется чем-то сладковатым и тёплым. Я сплюнул и увидел, что это кровь. У меня открылось кровотечение из лёгких. "Ну вот, - подумал я, - кажется, моя очередь". В этот же день меня перевели в стационар.

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 31 дек 2014, 15:08

Особенности национальных особенностей

Изображение

"Только перед лицом ужаса и боли, души ваши
сразу очищаются, чтобы возвыситься"
(из к/ф "Константин - повелитель тьмы")


Те, кто побывал в штрафном изоляторе, становятся экспертами в области хлорных растворов. Там человек познаёт, в чём разница между известковой хлоркой, порошковой хлоркой и хлорамином. Неосведомлённому человеку может показаться, что разницы никакой, но на самом деле разница есть - каждый из этих растворов по-разному разъедает лёгкие и слизистую оболочку глаз. Один раствор создаёт эффект пощипывания, когда глаза начинают слезиться и опухать, а лёгкие щекочутся парами, извлекающими из них непрерывный кашель. Другой сковывает дыхание так, что просто не вдохнуть - малейший вдох начинает разрывать лёгкие и бронхи на части, извергая из них такой кашель, что, кажется, вот-вот выплюнешь все внутренности. Третий - замедленного действия, но зато долгоиграющий. К раствору могут быть примешаны дополнительные ингредиенты в виде соды или нашатыря, которые делают его ещё более едким. У всех видов раствора есть одно общее свойство - все они сжигают лёгкие и слизистую оболочку глаз, а если ты дежурный по камере - то ещё и кожу на руках. Полностью нарушается ритм дыхания - дышишь урывками, стараясь максимально задержать дыхание перед следующим вдохом, потому что с каждым вдохом в лёгкие попадает новая порция хлорных паров, а это - очередная серия кашля и пенистой рвоты. Как и в приёмной камере, на уборку выделяется тряпочка размером с носовой платок, которая в процессе уборки до дыр разъедается, так что зачастую раствор приходится собирать голыми руками. Пока дежурный убирает, все сидят на лавочках, уткнувшись носом и ртом в воротники робы, чтобы через ткань вдыхалось поменьше хлорных паров. Но это плохо помогает. Учитывая, что в камере нет никакой вентиляции, а деревянные полы полны щелей, в которых оседает значительное количество раствора, действие хлорки длится несколько часов. Утренняя порция хлорки выветривается не раньше, чем к полудню, когда подходит время "прогулки".

Прогулка - тоже весьма занимательная процедура. Она обязательна, даже если на улице минус тридцать, что для русского севера считается средней температурой. Никакой утеплённой одежды, разумеется, не выдается. Перед входом в прогулочный дворик висят бушлаты - настолько тонкие и деревянные, что толку от них нет. На ноги - ботинки из материала, по плотности напоминающего картон. Час прогулки взад-вперёд на ледяном морозе по дворику размером с камеру имеет только один плюс - лёгкие вдыхают чистый, не пропитанный хлором воздух. Но есть и минусы: во-первых, за этот час каждая клетка тела, а особенно ступни ног, настолько закоченевают, что просто перестаёшь их чувствовать; во-вторых, иногда дяденьки в форме, чтобы развеять свою скуку, устраивают приседания и тут. Происходит это точно так же, как во время "обхода" - сбрасываешь с себя одежду и приседаешь под счёт, а дневальный обдаёт приседающих ледяной водой, но только в данном случае это происходит на тридцатиградусном морозе. И хотя сердце готово выпрыгнуть из груди, зато ледяная вода на морозе не кажется такой ледяной. После прогулки все бегом возвращаются в камеру, а там - заботливо приготовленные дневальным пара очередных вёдер хлорки уже расплесканы по полу и вовсю пропитали только-только проветрившийся воздух в камере.

- Все запрыгнули на лавки, дежурный приступил к уборке, - звучит команда, и дверь захлопывается.

Попав в ШИЗО, только поначалу удивляешься зверствам и изощрённости пыток. Потом начинаешь удивляться тому, сколько всего может вынести человеческий организм. Причём вынести не только в физическом, но и в психологическом плане. Зачастую мне казалось, что всё, предел - мой рассудок отказывался принимать происходящее за действительность. Становилось настолько безразлично всё происходящее, что были мысли просто упасть на пол и сказать: "Забейте меня до смерти - я больше не встану". Но, что-то заставляло снова и снова выдерживать всё это. Не могу сказать, что это был страх. Это был какой-то внутренний автопилот. Я ни за что не поверил бы, что человек может выдержать столько всего, если бы не убедился в этом на собственном опыте.

Полуденный раствор перестаёт действовать аккурат ко времени вечернего обхода. Вечерний обход - это не только очередные приседания и свежая порция хлорки, но ещё и передача дежурства. Отдежурить сутки и не быть при этом избитым при передаче дежурства - большая удача. Всегда поражала смекалка дяденек в форме, когда им нужен был формальный повод, чтобы поиздеваться над дежурным. Это могло звучать, например, так:

- Дежурный, что у тебя с тряпкой? Тебе с утра была выдана новая тряпка.

От выданной с утра тряпки оставалось проеденное хлоркой решето из ниток. Если дежурный отвечал: "Её разъело хлоркой", как делали неопытные новички - его били за то, что он выдумывает басни про хлорку.

- Ты хочешь сказать, что вас тут заливают хлоркой? - рявкал дяденька в форме на дрожащего от страха бедолагу с опухшими и слезящимися глазами и разъеденными до мяса ладонями рук.

Дежурный понимал, что сказал лишнее.

- Нет, гражданин начальник, - отвечал он. - Это я неаккуратно обращался с тряпкой.

В принципе, любой из вариантов ответа подразумевал побои дубинками, вопрос заключался лишь в количестве ударов. Кроме изъеденной тряпки, были и другие предлоги, но всех их не перечислишь. Каким бы ни был предлог - он всегда был до отчаяния абсурден.

Я понимал, что это - безжалостная и годами отточенная машина по уничтожению личности в человеке. Что можно сказать про тех людей в форме, которые всё это чинят? Колония находится в глухом посёлке, где нет никакой другой работы. Устраиваясь сюда, молодые солдатики не сразу становятся такими - жестокими и способными на любое зверство. Молодого стажёра долгое время обучают опытные сотрудники, прививая ему ненависть и жестокость к заключённым. Делается это разными способами: ему намеренно показывают докладные записки, которые заключённые пишут друг на друга и на самих сотрудников. Ему показывают ситуации, как заключённые инсценируют нарушения. Ему показывают докладные записки, которые поступают от заключённых на него же самого (на этого стажёра), причём за каждую такую записку он получает строжайший выговор. Это может быть всё, что угодно: приветливо кивнул заключённому - докладная; сказал что-нибудь не по уставу, а какой-нибудь "активист" это услышал – докладная, и т.д. В скором времени стажёр начинает думать, что все поголовно заключённые - твари и стукачи, заслуживающие того, чтобы их избивать, заливать хлоркой и всячески издеваться. Он становится таким же, как те, кто его стажировал. Те, кто его стажировал - в свою очередь также когда-то были простажированы. Так это передаётся из одного поколения сотрудников в другое. Эти люди искренне верят, что это - их работа и долг государству. Так что же можно сказать про людей в форме, которые всё это чинят? Эти люди не ведают, что творят.

Несмотря на то, что пищу раздавали в изоляторе три раза в день, усваивалась она только с утра, на завтрак – потому, что за ночь проветривалась от хлорки и камера, и лёгкие тех людей, которые в ней находились. Получение пищи происходило так: было слышно, как к двери подъезжает тележка с пищей, которую развозил дневальный, сопровождаемый дяденькой в форме. Открывалось окошко в двери, называемое "кормушкой". Все должны моментально выстроиться вдоль стены, а дежурный отчеканить доклад. С той стороны "кормушки" в камеру начинают залетать алюминиевые миски с кашей. Дежурный должен поймать миску на лету, при этом выкрикнув:

- Одну тарелку каши получил.

Тут же он пулей бежит к столу, ставит на него пойманную миску и также быстро бежит обратно к "кормушке", в которую уже залетает следующая. Если ты - не дежурный, ты стоишь и смотришь, как бедолага носится от "кормушки" к столу и обратно, истошно крича:

- Одну тарелку каши получил, две тарелки каши получил, три тарелки каши получил...

Следующую миску он не успел поймать, и она оказалась на полу вместе с кашей.

- Четыре тарелки каши получил, - всё равно орёт дежурный, подхватывая с пола миску с остатками каши и ставя её на стол.

Если он ошибётся и скажет слово "миска", а не "тарелка" - голос в кормушке спросит его:

- Дежурный, почему ты говоришь слово "миска"? Ты хочешь сказать, что к вам относятся как к собакам?
- Нет, гражданин начальник, - кричит дежурный. - Простите, оговорился.

Следом за кашей в "кормушку" просовывается хлеб:

- Четыре пайки хлеба получил, - орёт дежурный и бежит с хлебом к столу.

Аналогично происходит с компотом или чаем, только кружки не залетают, а ставятся на край "кормушки", но забирать их оттуда надо очень быстро, потому что очередная кружка выталкивает на пол предыдущую, если дежурный не успел её забрать. Если дежурный был слишком медлителен, или недостаточно громко выкрикивал, сколько и чего он получил - на утреннем "обходе" ему это аукнется. Даже если еда не лезет - надо заставить себя съесть завтрак, потому что за ним следует утренний "обход", а вместе с ним - утренняя порция хлорки, после которой в обед ты уже не можешь ни есть, ни пить - под хлоркой всё моментально выходит обратно с раздирающим нутро кашлем и пенистой рвотой. После обеда следует "прогулка" и полуденная порция хлорки. Затем вечерний "обход" и вечерняя порция хлорки. Потом ужин, который, как и обед, организмом просто не принимается. Находясь под действием хлорки, даже если заставить себя съесть корочку хлеба или ложку каши, не почувствуешь ни вкуса, ни насыщения. Впрочем, голода в этом состоянии тоже не чувствуешь.

В одиннадцать - отбой. Дежурный получает завёрнутые в рулет матрацы с одеялами и подушками, отстёгиваются вертикально пристёгнутые к стене койки, и измученное тело наконец принимает горизонтальное положение. Но уснуть удаётся далеко не сразу - кашель и нарушенный ритм дыхания мучают ещё долго. Ты лежишь, закутавшись в "ультратонкое" одеяло и осмысливаешь весь ужас прошедшего дня, сопоставляя его с ужасом вчерашнего. В полшестого утра подъём, койки пристёгиваются к стене, спальные принадлежности сдаются. Потом завтрак, и всё по-новому.

Двое суток, проведённых в штрафном изоляторе, показались мне вечностью. Я понял, что возвращаться сюда ни в коем случае нельзя, и был решительно настроен вести себя в отряде тише воды, ниже травы, и как можно меньше обращать на себя внимание. Часто было такое, что люди, выходя из ШИЗО, настолько боялись вернуться обратно, что сами шли к старшине и просили принять их в "активисты", после чего становились ещё более ярыми стукачами, чем те, которые в изоляторе ни разу не были. Меня приводила в смятение мысль о том, что сейчас мне могут предложить работу в "активе", отказ от которой будет равнозначен возвращению в изолятор. В уме я перебирал всевозможные варианты, как я буду "съезжать" с подобных предложений, но их не поступило - у администрации колонии была несколько иная программа в отношении меня. Если бы я тогда знал наперед всё, что меня ждёт.

Мог ли я тогда предположить, что всё происходящее - это не цепочка случайностей и даже не следствие моего преступления, а кем-то заранее написанный сценарий на многие годы вперёд? Конечно, нет.

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 31 дек 2014, 01:07

Нарушитель

Изображение

"- В карцер его!
- За что?
- Чтобы защитить.
- Мне не нужна защита.
- Чтобы ИХ защитить"
(из к/ф "Бэтмэн: Начало")


Всё, о чём я расскажу в следующих нескольких частях моей истории, написано без капли преувеличений, но далеко не каждый счастливый потребитель поверит, что такое может быть на самом деле. По телевизору таких сюжетов не показывают, и, тем не менее, это не вымысел, не художественная фантазия, и не страшилка - это просто повествование о том, что было, и что особенно сильно запомнилось. Ни больше, ни меньше.

Получив статус "нарушителя", я выиграл сразу несколько бесплатных путёвок в штрафной изолятор колонии, который сокращенно называется ШИЗО. Название вполне соответствует тому, что там происходит. В первый раз это был ознакомительный тур на двое суток. Не передать словами всё, что чувствуешь, когда тебя зовут с улицы в отряд, ты заходишь в коридор и видишь такую картину: стоит старшина отряда и несколько хлопцев из числа самых ярых активистов. Старшина говорит:

- Эти осуждённые слышали, как ты на улице ругнулся матом.

Конечно же, матом никто не ругался. До этого я видел, как нечто похожее проделывали с другими "нарушителями". Я понимал, что эти хлопцы чётко проинструктированы старшиной и подтвердят всё, что им было сказано. Говорить что-либо бесполезно, сценарий уже заготовлен. Но ответить что-то надо:

- Старшина, я не ругался матом.

И тогда старшина рявкает громовым голосом:

- А вот осуждённые говорят, что ругнулся! - и, повернувшись к ним, спрашивает, - Было?

Те кивают и блеют в один голос:

- Было, старшина.

Старшина снимает трубку телефона, соединяющего отряд с дежурной частью:

- Гражданин начальник, старшина такого-то отряда такой-то. У нас тут осуждённый ругается матом.

Ты молчишь. Что тут можно сказать? Ты знаешь, что любое сказанное слово перевернут против тебя и ещё припишут, что опять ругнулся. Через несколько минут в отряд приходят дяденьки в военной форме и уводят тебя писать объяснительную. Старшина и группа лжесвидетелей, в свою очередь, также пишут бумаги. Как показал печальный опыт, не имеет никакого значения, что ты напишешь - смотреть будут на показания старшины и его бравых хлопцев.

Потом тебя ведут на "суд" к начальнику колонии. Ты заходишь в кабинет, делаешь доклад, а он смотрит в эти бумаги, которые ему положили на стол, потом поднимает свой взгляд на тебя и спрашивает:

- Ты зачем матом ругаешься?

Когда он задаёт этот вопрос, ты видишь в его глазах, что на самом деле он прекрасно знает, что эти бумаги – липа, и что весь процесс отправки человека в ШИЗО полностью инсценирован. Глядя на проглядывающую из глубины его глаз улыбку мясника, ты понимаешь, что вся эта инсценировка исходит именно отсюда, поэтому что-либо говорить бесполезно даже тут. Но ты всё равно говоришь:

- Александр Владимирович (так его зовут), я не ругался матом.

Произнося эти слова, ты говоришь чистую правду, но правда здесь не имеет никакого веса и значения. Как, впрочем, везде, где правит "система".

- Пятеро осуждённых написали, что слышали, как ты ругался, - восклицает он. - Ты хочешь сказать, они врут?

Что тут ответить?

"Что вы, что вы! Как могут врать пятеро прилежных осуждённых, стремящихся получить условно-досрочное освобождение".

Можно попробовать сказать, что это старшина их заставил так написать, но когда ясно осознаешь, что старшина - лишь пешка и, сказав так, ты будешь обвинён ещё и в попытке оговорить старшину отряда - исключительно положительного осуждённого, ты понимаешь, что ответить нечего. Ты молчишь.

- На первый раз: двое суток, - выносит свой великодушный приговор начальник колонии, и тебя выводят из кабинета.

Нужно сказать, что в отличие от других тюрем и лагерей, где действительно иногда случаются серьёзные нарушения, такие как драки, поножовщина и бунты, в этой колонии ничего такого в помине нет. Тут нарушение - это плохо заправленная койка или разговор в очереди на умывальник. За это автоматом попадаешь на внеплановую уборку или на какие-нибудь "хозяйственные работы". А произнести любое матерное слово или, скажем, передать кому-нибудь конфетку или пакетик чая - это уже грубое нарушение, за которое можно реально попасть в ШИЗО и быть залитым хлоркой. Такое положение дел создаёт соответствующую атмосферу - все боятся сказать лишнее слово. Стукачество, в том числе и лжедоносы, здесь называется "работой в активе", которая всячески поощряется и считается чем-то само собой разумеющимся. Хоть я не был в эсэсовских концлагерях, но думаю, что они где-то на одной планке.

Из тысячи с лишним заключённых в этой колонии насчитывалось, пожалуй, всего несколько "нарушителей", которые периодически попадали в ШИЗО. Также туда отправляли "активистов", которые зазнавались, но такие были случайными "клиентами". Как правило, в этой гостинице класса люкс было занято не больше трёх номеров, по три-четыре человека в каждом. Попав туда, я столкнулся с такими зверствами, каких не мог себе представить даже в страшном сне. Два раза в день по изолятору проходил так называемый "обход". Это было так: открывалась дверь и в камеру заходили несколько мясников в военной форме. Все, кто находился в камере, должны были заранее выстроиться в ряд. Дежурный по камере чеканил доклад - громко и надрывно. Если при произнесении доклада человек запнётся или произнесёт его недостаточно громко, или всем своим существом не будет выражать дикий страх и покорность - всем в камере достанется бонусное ведро хлорки (к двум обязательным), либо все будут выведены на "приседания". Впрочем, на "приседания" зачастую выводили и просто для профилактики. Приседания происходят следующим образом:

Дяденька в военной форме рявкает:

- Все вышли из камеры.

При этом "вышли" на самом деле обозначает "вылетели пулей", потому что если кто-то замедлится, всех вернут обратно и будут гонять туда и обратно, пока каждый, будь он хромой или слепой не научится именно вылетать пулей.

Итак, все вылетают пулей в коридор и утыкаются лбами в стену. Руки за спиной, ноги расставлены на ширину плеч и подогнуты так, что колени упираются в стену. Поза называется "Бей меня, начальник". Ты абсолютно беззащитен. Если кто-нибудь из стоящих за спиной дяденек захочет ударить тебя в печень (что случается весьма часто) или, ещё хуже - между ног, ты даже не сможешь внутренне собраться, чтобы принять удар. Крутить головой нельзя, иначе удара точно не миновать. Ты стоишь, уткнувшись в стену, и слышишь за спиной их весёлые шутки между собой. Кого-то из рядом стоящих ударили и, кажется, очень больно, но ты стоишь, как истукан. Слышно, как тот, кого ударили, простонал и, кажется, упал, потому что раздаётся крик: "А ну поднимайся", и ещё один удар. Но ты стоишь, уткнувшись в стену. Трудно описать всё, что чувствуешь в эту минуту. Потом раздается команда:

- Развернулись.

Все разворачиваются кругом, ноги вместе, руки за спиной. Головы опущены в пол всё время "обхода", смотреть на представителей администрации нельзя, наверное, чтобы не видеть, кто тебя ударил на этот раз. Видишь только их мелькающие пятнистые формы и кирзовые сапоги. Если поднимешь глаза - есть шанс быть жестоко избитым.

- Разделись, - звучит следующая команда.

При этом нужно, опять же со скоростью ветра, скинуть с себя полосатую изоляторную робу, трусы и носки (другой одежды в ШИЗО нет и быть не может), и отбросить от себя на расстоянии метра, оставшись в чём мать родила.

- Начинаем приседать, - звучит следующая команда.

Приседать надо в такой позе: ноги расставлены на ширину плеч, руки сложены ладонями на затылке, голова опущена в пол. Полностью голый. Дяденька в форме ведёт счет:

- Раз, два, три, - и так далее.

Если кто-то выбьется из ритма - его ждёт серия ударов резиновыми дубинками по обнажённому телу. В этом изоляторе я видел, как у пожилых и немощных людей, попавших сюда за неосторожное слово или за ещё меньший пустяк, открывалось второе дыхание, и они делали по сто и больше приседаний наравне с молодыми. Во время приседаний дневальный изолятора (заключённый, помогающий администрации следить за порядком в изоляторе) выносит пожарный шланг и включает напор воды на шеренгу приседающих. Тебя обдаёт напором воистину ледяной воды, ноги подкашиваются от усталости, глаза и лёгкие разъедены хлоркой, и уже не ты, а твоё тело на каком-то автопилоте продолжает приседать. Через толщу внутреннего ужаса и отчаяния до тебя доносится счёт:

- Пятьдесят, пятьдесят один...

Суставы сводит, но ты понимаешь, что упасть нельзя, надо продолжать приседать. Ты слышишь, как кто-то из приседающих упал и его метелят дубинками, пока он не поднимется. Счёт при этом продолжается. Наконец, ты слышишь, как один из дяденек в форме говорит дневальному: "Хватит", и напор воды прекращается. Это значит, что скоро закончится счёт. Приседать осталось недолго. Этот "обход" ты выдержал. Тем временем дневальный приносит пару заготовленных вёдер с хлорным раствором и выплёскивает их в камеру.

- Прекратили приседания, - звучит команда.

Выпрямившись на дрожащих от напряжения ногах и тяжело дыша, все возвращаются в исходную позицию.

- Взяли одежду.

Все хватают в охапку свои тряпки и опять же замирают в исходной позиции. Одеться можно будет только по возвращении в камеру. Кто замешкается или что-то сделает не так - будет сразу проинструктирован ударами дубинок.

- Зашли в камеру, - звучит долгожданная команда.

Тут, несмотря на то, что ноги отказываются идти, надо опять же залететь в камеру пулей. Если кто-нибудь замедлится, всех будут гонять в коридор и обратно в камеру, пока все не забегут "как положено". Когда все забежали в камеру, звучит финальная команда:

- Все запрыгнули на лавки, дежурный приступил к уборке, - и дверь захлопывается.

Так проходит "обход", которых в сутки два - утренний и вечерний. Всю "грязную", убийственную работу - заливку хлоркой, поливание холодной водой и прочее - выполняет дневальный, а представители администрации только бьют дубинками и командуют.

Один знакомый книголюб однажды сказал: Наш мир - это и есть Ад. Мы здесь в ссылке - в наказание за прошлые жизни. Может быть, так и есть? Или отчасти? Интересно, через какую щелочку в своём сознании он увидел это? Его видение было пугающим - миром правят черти в чёрных фраках и их слуги в погонах, паромщики и баржи превратили нашу воду в огромный Стикс, за монетку - всё что угодно, и вообще всё - только за монетку, а никак иначе! Порядок охраняют обученные люди-церберы, народ превратили в зомби, повсюду слышно их слепое мычание... Суккубы создают обман вокруг тебя, алкогольно-никотиновые демоны внутри нас, душа разрывается на части... - ВОТ ОНО, ПОСМОТРИ В ОКНО! Или ты пьёшь кофе на работе и читаешь газету?

Правильно, дружище! Всю жизнь нужно работать и работать, потому что горячие сковороды можно остудить только добытым для чертей золотом и лесом, а не будешь добывать - станет горячо - черти жарят... А замаскировано всё так, типа и не Ад вовсе, а нормальная реальность...

Сейчас я понимаю, что слово "администрация", будь то администрация тюрьмы, города или правительства, обозначает "министры Ада". Интересно, кто работает в этих местах - сами это понимают? Впрочем, думать здесь запрещено. Конечно, читая эти строки, самое время крикнуть: "Не хочу видеть мир таким! Даже думать об этом не хочу!". И правильно - не думайте об этом.

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 30 дек 2014, 23:57

Система

Изображение

"- Доброволец, на выход.
- Я не записывался.
- Опять бунтуешь?"
(из к/ф "12 обезьян")


Если быть реалистом и признать печальный факт, что через человеческие умы на Землю просачивается Ад - то Онду можно смело охарактеризовать, как Особое Подразделение Ада, или сокращенно "ОПА". Это была не просто "ОПА", это была конкретная "ОПА". Здесь всё держалось на страхе и ненависти, и было доведено до высшей точки маразма и абсурдности.

Отряд представлял собой большую секцию, уставленную двухъярусными кроватями и разделённую по центру коридором. Секция полностью просматривается, нигде ничего не занавешено, на всех кроватях заправка "по белому" - одеяло сложено в несколько слоёв наподобие конвертика, который завёрнут в белую простынь и заправлен под подушку. Все подушки и торчащие из-под них "конвертики" с одеялами выровнены в одну линию. Армейским баракам такое, наверное, даже и не снилось. Жизнь протекает по распорядку, составленному в лучших сталинских традициях. С подъёма до отбоя сидеть или лежать на кроватях запрещено. Рядом с каждой кроватью стоят две деревянные табуретки - для верхнего и для нижнего яруса. Сидеть на них нужно молча, сложив ноги вместе и положив руки на колени.

В каждом отряде есть старшина и четверо его верных помощников, называемые "дневальными". Это ставленники дяденек в форме, из числа очень "положительных и надёжных" заключённых. Они занимаются тем, что с подъёма до отбоя "следят за порядком". Один дневальный патрулирует по секции, один стоит на дверях и "регулируют движение", один на подхвате, и один дежурит в ночь. Все передвижения в отряде делаются из очередей, по "командам", строго по пять человек. Это выглядит примерно так: слева от входа стоит несколько лавочек для очереди в туалет, справа - для очереди в умывальник. Если человек захотел, например, в туалет, нужно подойти и сесть в очередь на соответствующую лавочку. Дневальный, который стоит на дверях на входе в секцию, даёт команду: "Пять в туалет встали". Пять человек должны одновременно подняться с лавочки. Если они встанут вразнобой - дневальный прокомандует: "Сели", и будет поднимать и сажать несинхронную пятёрку до тех пор, пока они не встанут одновременно. После команды "Встали" следует команда "Подошли" - пятёрка подходит к двери на выход из секции, но за порог не выходит, а стоит, уткнувшись в край дверного проёма. Следующая команда "Шаг влево марш" означает, что надо от края дверного проёма сделать чёткий и одновременный шаг влево и встать по центру проёма. Следующая команда "С левой ноги в туалет шагом марш" означает, что пятёрка проходит в туалет, а очередь на лавочке сдвигается. Выходить из туалета надо всей пятёркой - когда все сделают своё дело и будут готовы к выходу, надо открыть дверь и выкрикнуть "Дневальный, туалет готов". Если коридор свободен - дневальный командует "Из туалета вышли". Пятёрка ровным строевым шагом возвращается в секцию и расходится по своим табуреткам.

Для придания этому процессу ещё большей нелепости, набор команд может быть усложнён промежуточными командами. Например, между "Встали" и "Подошли" может быть вставлена команда "Повернулись", по которой следует повернуться по направлению к выходу. Все команды должны выполняться чётко, синхронно и молча. Распорядок дня соблюдается минута в минуту. Выход на улицу происходит несколько раз в день - на приём пищи, и на две так называемые "проверки" - утреннюю и вечернюю. Когда подходит время выхода на улицу, дневальный командует "Построились на выход" и начинает по пять человек запускать в раздевалку. Принцип тот же: при команде "Пять подошли" пятёрка заключённых из общего строя подходит к двери, затем "Шаг влево марш" и "С левой ноги в раздевалку шагом марш". Когда пятёрка одела на себя бушлаты, ботинки и шапчонки, дневальный их выпускает и запускает в раздевалку следующую пятёрку. Вся жизнь с подъёма до отбоя - это нескончаемые потоки очередей и выполнение различных команд.

Личными делами, такими, как написание писем, чтение книг или просто прогулка по локальному участку, можно заниматься только в "личное время", которое наступает после семи часов вечера. До этого времени распорядок плотно забит. С подъёма разрешён только туалет и умывальник, затем выход на завтрак, потом утренняя уборка, утренняя проверка и так далее. Всё время, которое человек не задействован в каких-нибудь мероприятиях, нужно проводить на своей табуретке, сложив руки на коленях, и молча слушая непрекращающиеся крики дневального: "Пять в туалет встали", "Подошли", "Шаг влево марш", "С левой ноги в туалет шагом марш", "Пять в умывальник встали", "Подошли", "Шаг влево марш", "С левой ноги в умывальник шагом марш", и ответные выкрики заключённых: "Дневальный, туалет готов", "Дневальный, умывальник готов". "Из туалета вышли", "Из умывальника вышли", "Пять в туалет встали"...

Мозг просто разрывался на части от осознания того, что всё это происходит на самом деле. Сказать, что это было похоже на какое-то массовое безумие - это всё равно, что ничего не сказать. Тут делалось всё, чтобы унизить и максимально довести до абсурда любое действие. В числе прочего маразма, передвижение по секции должно происходить строго "по кругу", против часовой стрелки. Если спальное место человека находится с левой стороны секции или по центру - он не может, зайдя в секцию, пройти к своей табуретке напрямую - он должен по правой стороне обогнуть всю секцию по кругу и никак иначе.

Обращение происходит по фамилиям, никакого приятельского обращения по имени, равно как и никаких "прозвищ" тут нет и быть не может. Когда дневальный или старшина обращаются к человеку по фамилии - в ответ надо громко и чётко выкрикнуть своё имя и отчество.

Чтобы отнять и без того ничтожно малое количество личного времени, регулярно проводятся "массовые мероприятия" бредового характера. Их перечень весьма разнообразен: "устранение недостатков на одежде", когда дневальные выстраивают весь отряд и начинают выискивать мельчайшие дырочки и потёртости на робе. У кого "недостатки" найдены - занимаются шитьём. Аналогичным образом происходит "устранение недостатков на спальных принадлежностях", только вместо одежды проверяются простыни и наволочки. "Чистка кружек", "Протирка тумбочек и табуреток влажными тряпочками", "Марширование по локальному участку", и многое другое - составляет культурно-развлекательную программу этого удивительного лагеря, помимо ежедневных уборок и хозяйственных работ, которые являются обязательными.

Внешний абсурд всего происходящего вполне соответствует внутреннему состоянию постоянного напряжения и ожидания какой-нибудь очередной гадости от старшины и дневальных. Такие явления, как доносы и обоюдная слежка друг за другом, процветают в полный рост. Более того, для многих это считается нормальным, а некоторые даже соревнуются в количестве доносов, написанных за день.

Механизм работы этой чёртовой системы настолько отлажен, что администрации лагеря не надо принимать в нём никакого участия. Они только делают пофамильные проверки в отрядах два раза в день, но даже в этом нет никакой необходимости - находясь под постоянных вниманием дневальных, дальше штрафного изолятора тут никуда не убежишь. Всё, что остается людям в форме - это смотреть и радоваться, как заключённые сами себя охраняют и сами себя наказывают.

Как программист, я увидел вокруг себя не просто лагерь с очень жестокими условиями, а громадную самообслуживающую машину, которая вращает внутри себя тысячу с лишним человек, превращая их во взаимозависимые шестерёнки. Тщательно продуманная иерархия, командный интерфейс, бинарная логика, и строгая последовательность во всех действиях, напоминала собой алгоритм программного кода, не допускающего ни компромиссов, ни исключений из правил, ни сбоев в работе системы. Именно тогда я впервые задумался, что вся модель социума построена по примерно такому же алгоритму, но в разы более разветвлённому, а люди являются просто материалом для обеспечения жизнедеятельности системы.

Самое примечательное - что человек может существовать без системы, а система без человека - не может. Но люди - в данном контексте эти старшины и дневальные - даже не понимали, что, став частью системы, они превращались в её шестерёнки, в марионеток, не имеющих собственной воли, и действующих строго по предписаниям. У меня не укладывалось в голове: почему старшина, занимая свою "властную" должность, не понимает, что он может изменить систему и быть её "программистом", а не "программируемым" ей? "Неужели власть страха сильнее, чем власть здравого смысла и человечности?" - думал я.

Мне было ясно, что эта система является лишь крохотным филиальчиком огромной мировой системы, контролирующей человеческое общество. Можно сказать, что это была её миниатюрная модель, в которой особенно контрастно проявлялись фундаментальные основы вышестоящей модели - страх, подлость, лицемерие и корыстолюбие, прикрытое словом "работа". Как у любого программного кода - у системы верхнего уровня должен быть программист, автор. "Кто является программистом, который запрограммировал весь мир?" - думал я.

Единственное, что не могли здесь запретить - это думать. Я сидел на своей табуретке, стараясь как можно дальше абстрагироваться от окружающего меня безумия, и пытался понять, как такое вообще может быть. Мне было очевидно, что для любого нормального, уважающего себя человека предпочтительнее было бы умереть, чем находиться здесь, будучи униженным и раздавленным до состояния марширующего под команды зомби. Одно дело - это лишение свободы, и совсем другое - это обезличивание и втаптывание в грязь. Таких пунктов в моём приговоре не было.

Я отчётливо понимал, что больная психика тех насильников и убийц, которые тут сидят - даже рядом не стояла с больной психикой людей в погонах, которые всё это придумали. Нужно было обладать не только очень изощрённым умом, но также и хорошим знанием психологии, чтобы сделать унизительным и нелепым любое действие - от похода в туалет до сидения на табуретке с опущенной головой и сложенными на коленях ладошками. Причём они делали это руками самих же заключённых.

Даже воздух тут был пропитан коллективных страхом и ненавистью. Одни, как и я, сидели подавленные и думали о своём, стараясь не замечать того, что происходит вокруг. Другие крутили головой и высматривали, где кто-нибудь тихонько начнёт перешёптываться или что-нибудь тайком передаст своему соседу по табуретке. Если что-нибудь замечалось - тут же писалась докладная записка и передавалась дневальному. Это делалось в открытую, без какого-либо стыда, а главное - совершенно добровольно. Здесь ни у кого не было никаких привилегий, кроме, пожалуй, старшины, который жил обособленно, в отдельной комнатке, собирая подати со своих приближённых, и занимаясь разбором бесчисленного множества докладных записок. Ценой его обособленного положения была кровь и страдания тех людей, которых он отправлял в штрафной изолятор.

Зачастую, чтобы попасть в штрафной изолятор, достаточно было не так посмотреть или сказать не то, что от тебя хотят услышать. По этой причине очень многие заключённые перед старшиной падали ниц, и соревновались между собой в умении делать это наиболее изящно. Впрочем, и на старшин писались докладные - старшинами других отрядов, которые, ежедневно чередуясь, ходили с обходами по всем отрядам, и прочей челядью, обслуживающей работоспособность системы за пределами отрядов. Поэтому старшины жили в постоянном страхе оказаться на табуретке. На любом уровне иерархии здесь не было ни друзей, ни общности, ни доверия друг к другу.

Это была огромная безжалостная машина, ломающая психику и убивающая дух. Я видел, как у некоторых людей в буквальном смысле терялся рассудок от всего происходящего. Как правило, это сопровождалось уходом в религию. Человек начинал с утра до вечера неслышно перебирая губами читать молитвы, и то и дело осенять себя крестным знамением, а всё "личное время", которого и так было очень немного, проводил за чтением Библии.

Годы спустя, когда у меня открылось духовное зрение, я могу только предположить, что видели эти люди там - в этом скопище духовных нечистот, ужей и насекомых. Но в то время я считал, что у этих людей просто-напросто съехала крыша.

В целом, контингент здесь делился на три категории. Первая, подавляющая своим большинством, - это так называемые "активисты". В неё входили все служители ада, от стукачей самого мелкого ранга до старшин, бригадиров и прочих трёхголовых церберов.

Вторая категория - это те, кого активисты называли "серой массой". В неё входили люди, которые не захотели становиться активистами, и, стиснув зубы, терпели всё, что над ними вытворяли - начиная от постоянного участия в различных "хозяйственных работах", и заканчивая уборками туалета.

И третья, самая малочисленная категория, - это так называемые "нарушители". Чтобы в неё попасть, нужно быть очень дерзким или просто сумасшедшим, потому что ни один нормальный человек не захочет к себе такого внимания, которое оказывалось этим людям. Впрочем, бывали исключения, когда статус "нарушителя" прикреплялся по каким-нибудь совсем незаурядным причинам. Именно так это приключилось со мной: когда обо мне узнали, что я программист, меня пригласил к себе в кабинет главный врач колонии и попросил настроить его компьютер. У меня появилась надежда, что моя специальность будет востребована и мне не придётся находиться целыми днями в отряде. Но всё пошло совсем иначе. Когда меня вернули в отряд, старшина начал меня расспрашивать, для чего меня вызывал главный врач и что я так долго делал в его кабинете. Я сказал, что меня попросили настроить компьютер и, возможно, ещё вызовут.

- Будешь докладывать обо всём, что ты там видишь и слышишь? - спросил старшина.

Этот вопрос ввёл меня в недоумение. Мне стало понятно, что тут всё настолько гнило, что заключённые следят не только за другими заключёнными, но и за сотрудниками, которые не имеют прямого отношения к режимной части. Старшина хотел, чтобы я был его агентом в той среде, в которую до меня не был вхож ни один заключённый.

Я понимал, что стукачей тут тьма, а программист всего один, поэтому сказал, что не буду заниматься такой ерундой. Мой отказ был воспринят как оскорбление в адрес режимной части и плевок в лицо "системы". Тогда я ещё не знал, что врачи в этой колонии ничего не решают, и что режимная часть ведёт негласную войну с врачами, собирая на них любой компромат через своих "активистов". Это была внутренняя возня, а я невольно оказался в ней замешан и попал под жернова. За мою неслыханную дерзость меня записали в нарушители. Как сказал доктор Гонзо: «Вот и делай после этого людям добро...»

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 30 дек 2014, 00:09

Онда

Изображение

"В закрытом обществе, где каждый виновен,
преступление заключается в том, что тебя поймали"
(Хантер С. Томпсон)


"Онда" - так называется лагерь в Карелии, но отнюдь не летний. Перед тем, как меня, вместе с другими "счастливцами", привезли на Онду, я слышал много страшных историй про это место. Настолько страшных, что не верил в них. Про этот лагерь рассказывали такие вещи, которых просто по природе не может быть - что людей забивают до полусмерти, растягивают на шпагат, разрывая при этом связки, и заливают концентрированным хлорным раствором, который разъедает кожу и лёгкие. Смертельные случаи, когда человек выплёвывает сожженные хлоркой лёгкие, или умирает от побоев, оформляют как "смерть от туберкулёза". Говорили, что убить заключённого и списать его со счетов на Онде легче, чем списать порванную простынь. Все, кто слышал такие истории, думали про рассказчика: "Во заливает!", никто не верил, что такое может быть на самом деле. По приезде туда выяснилось, что может...

Когда приезжает очередной "этап" (партия заключённых), их первым делом отправляют в "приёмную" камеру и дают прочувствовать: что такое хлорка - всех сгоняют к дальней стене камеры, выливают на пол два-три ведра дымящегося от сильной концентрации хлорного раствора, и закрывают дверь. Вентиляции никакой. Раствор начинает действовать моментально - сначала начинает щипать глаза, и они начинают слезиться и опухать. Следом за этим пары хлорки проникают в дыхательные пути и в лёгкие, становится очень тяжело дышать, горло раздирает удушливый кашель. Когда дверь захлопывается, звучит команда: "Дежурный по камере, приступить к уборке. Остальные скучковались к стене". Тот несчастный, кого по приезде назначили дежурным, а им мог оказаться любой, на кого упадет волчий глаз представителя администрации - брал в руки маленькую тряпочку (размером с носовой платок - чтобы уборка не произошла слишком быстро и чтобы дежурный мог оценить иронию) и начинал собирать расплёсканный раствор в раковину или в унитаз. Делал он это практически вслепую, потому что близкий контакт с раствором полностью разъедал глаза, и они просто физически не могли находиться в открытом состоянии. Если у всех страдали глаза и лёгкие, то дежурному не везло ещё и рукам - за время уборки хлорка сжигала на них несколько слоёв кожи. В этом деле была важна скорость - если не успеешь убрать раствор быстро: во-первых, он осядет глубоко в лёгких и все в камере измучаются от кашля, а во-вторых, кожу на руках разъест до мяса и последующая уборка будет куда более болезненной. Всевидящее око пристально наблюдало в "глазок", чтобы никто не бросился помогать дежурному, и чтобы дежурный (не дай Бог!) не воспользовался чем-либо кроме предоставленной ему для этой уборки тряпочки. В противном случае дверь открывалась, и нарушителя выводили на индивидуальную профилактику, а остальным в камеру доливали ещё пару вёдер раствора.

Чтобы выявить, нет ли среди новеньких так называемых "авторитетов", сразу по приезде всем в камере задавался вопрос: "Есть ли такие, кто отказывается дежурить?". При виде стен, в которых всем нутром чувствовалось, что умерло не один и не два человека, и жаждущих крови глаз дюжины палачей в военной форме, моментально пропадала всякая спесь. Те, кто ещё в дороге был уверен: "Ну, я-то не сломаюсь!" стояли молча и притупив взгляд. Но если кто-нибудь смелый решался бросить вызов судьбе и говорил: "Я не буду дежурить" - его выводили из камеры и дверь закрывалась. Из коридора начинали доноситься звуки. Трудно было догадаться, что именно там происходило, но все, кто остался в камере, слышали сначала кряхтение, следом крики, а следом и душераздирающие вопли смельчака. Было очевидно: то, что с ним там делают - очень больно! Когда крики замолкали, звучал вопрос: "Будешь дежурить?". Если смельчак продолжал упорствовать - его крики и вопли становились ещё более душераздирающими, потом вопрос повторялся. Как правило, желание дежурить появлялось если не с первого, то со второго или третьего раза, и смельчака возвращали в камеру, но уже в качестве дежурного - с повязкой на руке. Были и такие, кто упирался подольше - их сажали в отдельные камеры, и "работали" с ними круглосуточно. В конечном счёте человек соглашался надеть эту повязку, потому что рано или поздно понимал, что единственная альтернатива - мучительная смерть.

Атмосфера страха и всеобщего унижения начинала действовать с первых же минут. Когда звучал вопрос: "Есть ли такие, кто отказывается дежурить?" - каждый внутри себя понимал, что правильно было бы выйти из строя и отказаться, и дело даже не в каких-то там "тюремных понятиях", а просто в человеческом достоинстве. Так называемое "дежурство" было крайне унизительным занятием. Но все молчали. Люди, которые ещё вчера смеялись над предстоящими трудностями, будучи уверенными в силе собственного духа - переживали мучительное осознание того, что духу-то на самом деле и нет.

Следующий вопрос был ещё более издевательским: "Есть ли такие, кто хочет подежурить?". Это была не шутка - это была чётко отработанная программа по уничтожению в человеке личности. В этот момент все понимали, что дежурного всё равно назначат, и каждый ещё больше притуплялся, думая про себя: "Только бы не меня". Никто не хотел, понимая неизбежность ситуации, проявить благородство и взять это бремя на себя. Индивидуальный страх переходил в коллективный.

В приёмной камере всех брили наголо и выдавали одинаковые робы и ботинки, чтобы начисто сгладить не только внутренние, но и внешние различия. Вчера это были люди, в которых за счёт цвета волос, причёски и одежды была индивидуальность, а сегодня - бритые наголо и одетые в одинаковые убогие робы "мартышки", с опущенными в пол головами, испуганно бегающие по камере под команды дяденек в форме.

Прибывших держали в приёмной камере несколько мучительных и переломных для психики дней. Главной целью пребывания здесь было полностью разобщить людей и довести до взаимной неприязни и недоверия друг к другу. В созданных условиях это начинало происходить почти сразу. Человек, которого назначали дежурным, совершенно не готовый к таким испытаниям, не мог быстро убрать хлорный раствор. На остальных это действовало угнетающе, потому что хлорка сильно разъедала глаза и лёгкие. Не имея возможности помочь из-за постоянного наблюдения в "глазок", его начинали поторапливать словами:

- Давай быстрее, задыхаемся.
- Возьми эту тряпку и попробуй сам, - огрызался в ответ дежурный.

Его можно было понять: тем, кто дышал хлоркой, было нелегко, а тому, кто убирал её - было ещё тяжелее. Но, задыхаясь от кашля и от страха за свои глаза и лёгкие, никто друг друга понимать уже не хотел. Общаться в этом состоянии было невозможно - всё общение сводилось к короткому обмену впечатлениями, которые можно было выразить несколькими фразами: "Жесть!", "Я в шоке!" и "Куда мы попали?!". Заливка хлоркой происходила два раза в день - этого было достаточно, чтобы находиться в состоянии хлорного опьянения постоянно.

Все ждали скорейшего перевода в "карантин" - так называется отряд, куда вновь прибывших переводят из "приёмной" камеры для прохождения врачей и ознакомления с порядками колонии. Все были уверены, что "приёмная" камера - самое страшное и самое тяжёлое испытание. Но когда нас перевели в "карантин" - стало ясно, что "приёмная" камера была самым комфортным и спокойным местом в этой колонии...

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 26 дек 2014, 14:13

Приговор

Изображение

"- И знаешь, о чём эта книга?
- Нет.
- Она о побеге из тюрьмы.
- Может, её тоже поставить в раздел "образование"?"
(из к/ф "Побег из Шоушенка")


Для меня было большим удивлением, что смертная казнь, на которую я так рассчитывал в случае ареста, давно отменена. Я понял, что придётся сидеть в тюрьме и, скорее всего, очень долго. Я попал в новую, незнакомую для меня среду - очень далёкую от голливудских фильмов и моих представлений о жизни. Цитируя какого-то писателя, можно сказать так: меня запихнули в крохотную камеру, уже заселённую примерно пятьюдесятью тысячами душ. Двадцать тысяч обитателей представляли блохи, ещё двадцать тысяч - клопы, а остальных я и по сей день не могу классифицировать.

Самым болезненным во всём этом было, конечно же, расставание с Ириной. С первого дня я начал писать ей письма. Меня не интересовало всё, что происходило вокруг. Я знал, что когда-нибудь выйду на свободу и приеду к ней. Ни о чём другом я не думал. Я писал ей письмо за письмом - о том, что люблю её, переживаю за неё, хочу её увидеть или хотя бы получить весточку. Я просил написать в ответ хотя бы три строчки - что у неё все хорошо. Но ни на одно из своих писем я не получил ответа. Я всё отчетливее понимал, что ей на меня глубоко плевать. Это осознание перерастало в безумную боль.

Суд вынес приговор: 10 лет в исправительной колонии. Это был максимально допустимый срок для несовершеннолетних. Когда приговор зачитали - моя мать пошатнулась и схватилась за сердце. Отец вообще не приехал смотреть на это. Там, на суде, я увидел родителей Александра - пожилых и убитых горем людей. Но я не чувствовал их горя, потому что был мёртв внутри. Тогда я ещё не понимал самой главной истины - что убивая Александра, я убиваю и себя, свою душу. Фактически мои родители также потеряли сына, как и Сашины. Теперь внутри меня жила только одна женщина - "Солнышко".

Я ждал суда не для того, чтобы услышать приговор. Мне было очевидно, что он будет суровым. Я ждал суда, чтобы увидеть Ирину. Она была главным свидетелем по этому делу. Не получив от неё ни одного письма, я всё равно продолжал думать о ней и предвкушал, как прямо на суде, когда мне зачитают приговор, я выкрикну: "Ира, я тебя люблю", и меня уведут.

Свидетели шли на суд, чтобы давать показания, прокурор - чтобы обвинять, адвокат - чтобы защищать, а я шёл на суд, чтобы увидеть мою возлюбленную и сказать ей эти слова. Но мои ожидания были разбиты и тут. Ира не пришла на суд. Женщина, которую я любил больше жизни, и ради которой пошёл на это зверское преступление, даже не пришла на вынесение приговора. Через каких-то третьих лиц она передала судье письмо, что не может явиться по какой-то там надуманной причине...

10 лет. После суда меня отправили в Питерскую колонию общего режима, но надолго я там не задержался. Тюремная система - как Прокрустово ложе. В ней никто не должен выделяться, все должны одинаково думать и одинаково говорить. Меня она невзлюбила с первых дней. Причиной было моё нежелание участвовать в хозяйственных работах.

Хозяйственные работы назывались "картошка" и проводились раз в неделю. Они проходили так: из отряда называли примерно двадцать человек, которых одевали в грязные робы и на сутки отправляли в подсобное помещение столовой - чистить картошку. Людей, как крыс, закрывали в этой заваленной картошкой подсобке, где нужно было провести сутки без личного времени и сна. Внутренний протест вызывало то, что из ста с лишним человек, которые находились в отряде, на картошку отправляли одних и тех же - кто не сумел затесаться в "блатную колоду". Мне было непонятно, почему я должен ходить на "картошку", когда больше половины отряда так называемых "блатных", "приблатнённых", их "помощников" и "помощников их помощников" лежат на своих койках и плюют в потолок. Именно поэтому, когда в списке "добровольцев" на "картошку" зачитали мою фамилию, я пошел в отказ.

Чтобы заставить меня пойти на "картошку", сначала меня били братцы-заключенные, выполняющие функцию надзирателей за право получить условно-досрочное освобождение. Потом они отводили меня в дежурную часть и передавали в руки милиционеров, которые продолжали бить, но уже дубинками и кирзовыми сапогами. Пока меня били, за место меня на "картошку" отправляли кого-нибудь другого - более сговорчивого или просто более трусливого. Таким образом, я отстаивал свои убеждения ценой страданий. Под вечер меня, сильно помятого, возвращали в отряд. До следующей картошки можно было дышать свободно. Это продолжалось до тех пор, пока меня не довели до попытки суицида. В знак протеста против "картошки" и побоев, я проткнул себе живот железкой "заточкой", и меня закрыли на 15 суток в штрафной изолятор. Там я ещё немного претерпел, но после этого случая - с "картошкой" от меня отвязались. Правда, на этом козни не прекращались.

Когда я оборонил фразу, что интернет даёт возможность выйти за рамки этого мира, меня поставили на особый учёт: "Склонный к побегу". Теперь, каждые два часа, я должен был отмечаться на плацу, что я всё ещё здесь, всё ещё в этом мире.

Про российские тюрьмы и лагеря снято много фильмов и написано много книг. В той или иной степени они достоверные. Но есть в России такие лагеря, про которые книг не писали и фильмов не снимали. В скором времени за многочисленные "нарушения" меня из Питерской колонии направили именно в такой лагерь.

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 25 дек 2014, 22:33

Александр

Изображение

"И сказал Каин Авелю,
Брату своему: Пойдём в поле.
И когда они были в поле –
восстал Каин на Авеля,
брата своего, и убил его"
(Бытие 4:8)


Лето заканчивалось. У моей возлюбленной должен был начаться учебный год. На одном из наших свиданий она, как бы невзначай, спросила:

- Мне скоро надо ехать в Питер: что у нас с квартирой?
- Не волнуйся, - ответил я. - Если я пообещал - значит сделаю.

Тогда я ещё не представлял, как я буду выполнять своё обещание.

- Если у тебя не получается - скажи мне об этом сейчас, чтобы я на тебя не рассчитывала, - сказала она. - У меня ещё есть время что-нибудь подыскать самой.

Её слова звучали провокационно. "Другой вариант жилья - это значит другой парень", - подумал я. Эта мысль вгоняла меня в ужасную депрессию. Интуитивно я понимал, что всё это неправильно - отношения двух людей не должны строиться на материальной основе. Но я обманывал себя тем, что со временем смогу "завоевать" её любовь, а квартира - это лишь одна из ступеней этого "завоевания". "Когда она полюбит меня всем сердцем - наши отношения не будут меркантильными", - наивно подумал я и твёрдо ответил:

- Будет квартира.

Вопрос надо было решать скорейшим образом. "Если я не организую жильё - это сделает кто-нибудь другой, - был уверен я. - Например, тот же Виталик из Колпино, на Митсубиси". Этого я не мог допустить никоим образом.

Следующий заказ на компьютеры мог поступить только в конце месяца, а мог и не поступить вообще. В этом деле не было никакой стабильности. Квартира же была нужна сейчас. Ждать не было времени. До этого момента вопрос денег никогда не ставился для меня так остро. Я понимал, что при всём желании за несколько дней не успею заработать нужную сумму. Оставался только один выход - мошенничество.

Тогда я решил "кинуть" фирму "Оникс", в которой закупал компьютеры. "С переездом в Питер, моя торговля компьютерами в Новгородской области закончится, - подумал я. - Сделаю последний заказ, а деньги за него не верну". Таков был мой план.

Я позвонил в "Оникс" и попросил, чтобы мне дали под реализацию ноутбук. В те времена ноутбуки стоили очень дорого. Конечно, я выбрал самую дорогую модель. Поначалу они согласились, но, когда я приехал за ноутбуком в офис - в последний момент что-то поменялось.

- Наш генеральный не доверяет такую дорогую вещь под "честное слово", - сказал мне менеджер. - Прости, но мы не сможем дать тебе компьютер без денег.

Когда он сказал это - сумка с ноутбуком уже была у меня в руках.

- Мы столько времени работаем вместе, - сказал я. - Я вас ни разу не подводил. Скажи генеральному, что деньги будут завтра.
- Я тебе верю и только "за", чтобы дать тебе этот ноутбук, - ответил менеджер. - Но, директор ничего не хочет слышать. Говорит: без денег - не давать.

Я был совершенно не готов к такому повороту событий. Других вариантов быстро найти деньги на аренду жилья для Ирины не было, а тот вариант, который минуту назад я держал в руках - бесследно ускользал. Тогда я стал действовать экспромтом. Подойдя к одному из сотрудников фирмы, которого звали Александр, я предложил ему поехать со мной - за вознаграждение от продажи ноутбука. Он согласился и взял компьютер под свою ответственность. Мы отправились на вокзал.

Я не представлял, как буду действовать по приезде. "Нужно так завладеть компьютером, чтобы меня потом не нашли, - думал я. - Но как это сделать?". И тогда мне вспомнился наш последний разговор с Тимуром и его слова: "Ты видел в новостях, сколько людей каждый день пропадает без вести? И ты думаешь, что они все живы?". Это воспоминание выпрыгнуло в моей голове, как чёрт из табакерки - как будто оно всё это время там сидело и ждало своего часа. "Кажется, придётся пойти на этот шаг, - подумал я. - Свидетеля оставлять нельзя".

Никто в фирме не знал точного адреса, куда мы поехали. Моя голова была забита тарантиновскими фильмами и желанием покорить меркантильное сердце Ирины. Мысль о том, что свидетеля оставлять нельзя, засела в моей голове настолько глубоко, что других вариантов я не рассматривал. Я понимал, что встаю на криминальную дорогу, но меня это не пугало.

Тут надо сделать небольшое отступление: одно дело - когда смотришь на убийства в кино, и совсем другое - самому решиться на такой шаг. Могу сказать точно, что мной руководили не деньги. Я мог заработать эту сумму за пару месяцев, или, в крайнем случае - убежать от Александра с этим ноутбуком по приезде в посёлок. Но за время общения с Ириной у меня сложилось чёткое представление, что она хочет видеть рядом с собой не простого парня и не воришку, а настоящего "человека с экрана" - бескомпромиссного и готового на любой, даже на самый отчаянный поступок - ради любимой женщины. Мне хотелось быть в её глазах именно таким. "Этот поступок станет следующей ступенью завоевания её сердца, - думал я. - Вряд ли кто-нибудь другой совершил бы для неё что-нибудь подобное".

Мы сели в поезд, который ехал в роковую для нас обоих ночь. Всю дорогу мы общались, как ни в чём не бывало. Не знаю, чувствовал Александр что-нибудь неладное или нет. Я видел перед собой простого и открытого парня, и мне на душе становилось тяжело от того, что я собираюсь сделать. "Нет, - думал я, - не буду этого делать. Это безумие". В такие моменты я с тоской смотрел на проплывающие за окном пейзажи и готов был выпрыгнуть на ближайшей остановке, только бы не делать того, что задумал. Потом мысли возвращались к Ирине. "Но ведь я обещал ей жилье, - думал я. - Если я не сдержу обещание - она никогда не будет со мной". Так - то сомневаясь, то заглушая сомнения мыслями об Ирине, я старался вести себя как можно непринуждённее. Мы разговаривали о том, о сём. Я рассказал Александру, что без ума влюблён.

- Я тоже! - сказал он. - Как зовут твою девушку?
- Ирина, - ответил я.
- Правда?! - воскликнул он. - И мою девушку тоже зовут Ирина.

Конечно, я тогда не придавал значения таким совпадениям. "Мало ли Ирин на свете", - думал я. Александр рассказал, что у них запланирована свадьба. Чем больше я заглушал в себе свою совесть - тем циничнее становились мои мысли. "Как жаль, - подумал я. - Свадьба не состоится". Я не знал, как буду действовать, и ругал себя за то, что не обзавёлся пистолетом. Отпадали всякие варианты совершить преступление в стиле голливудских фильмов. "Hasta la vista, baby - скажу в другой раз", - подумал я. В одном я был уверен точно - что назад Александр не вернётся.

В посёлок мы приехали под ночь. Под предлогом, что надо растопить печь, я зашёл к тёте Наде, и попросил у неё топор. Ничего другого я придумать не смог.

- С утра будем показывать покупателям ноутбук, - сказал я. - До утра можно отдохнуть.

Ноутбук стоял на столе. Я растопил печь. Мы чем-то перекусили, и я уселся настраивать ноутбук, якобы для презентации покупателям. Александр выпил пива и лёг спать. И тогда я решился исполнить задуманное.

Когда я занёс топор над его головой - долгое время я не мог его опустить. Что-то внутри меня сильно противилось, но я заглушал это, стараясь не думать ни о чём, кроме поставленной цели. Внутри меня шла борьба. Несколько раз я ставил топор обратно и хотел отказаться от этого безумства, потом снова брал его в руки. Занеся его в очередной раз - я закрыл глаза, и представил лицо Ирины. Она говорила мне: "Сделай это ради меня, и мы будем вместе!". Тогда я решился и со всей силы нанёс удар. Но он оказался не достаточно сильным - Александр проснулся, закричал, и попытался встать. И тогда я стал наносить удар за ударом, не давая ему подняться. Вскоре он перестал дёргаться. Я опустил топор на пол. Всё это произошло для меня за считанную долю секунды. Мои руки, лицо, одежда, и вся комната были обагрены кровью. На столе стоял ноутбук.

Всё, что здесь написано - это не художественный вымысел, а реальные факты. Возможно, другие люди воспринимали эти события и мотивы преступления как-то иначе, но я описываю всё так, как это происходило в моей голове, причём не сейчас, а именно в тот период. Спустя годы и пройдя все круги ада - я понимаю, что стояло за всеми этими событиями, но тогда я думал, что мной движет такая сильная любовь, ради которой можно пойти на всё.

Я считал, что преступление ради любимой девушки - это геройский поступок. Мыслей о попадании в тюрьму я не допускал: я был искренне уверен в том, что такое преступление наказывается смертной казнью. И я был готов к ней, потому что считал, что если меня арестуют - лучше умереть, чем жить без Иры. Одним словом я жил в мире глубоких и очень тёмных иллюзий.

По возвращении в Питер я продал ноутбук и встретился с Ириной в кафе. Попивая какой-то коктейль я рассказал ей, на что мне пришлось пойти.

- Зачем ты это сделал? - спросила она.
- Потому что люблю тебя, - ответил я. - Ради тебя я готов на всё.

Такие слова я произносил впервые в жизни, для меня это очень многое значило. Всё, что мне хотелось услышать в ответ - это всего несколько слов: "Я тоже люблю тебя". Эти слова я мечтал услышать из её уст очень давно. Я готов был пойти за ними на край света, и совершить любые безумные поступки. Но их не прозвучало. Она молча пила свой коктейль, думая о чём-то своём. Потом мы отправились искать жильё.

Несколько дней мы снимали жильё посуточно, пока не нашли приличную однокомнатную квартиру в спальном районе. Там Ирина, впервые за всё время, подарила мне себя. Для меня это была сказочная ночь, никогда раньше я не испытывал такого блаженства - я был на седьмом небе. Мы лежали в постели, в наше окно светила Луна, и мне хотелось, чтобы так было всегда.

- Ну вот, - сказала она, прижимаясь ко мне обнажённым телом, - жильё у нас есть. Теперь нам нужна машина.
- Будет и машина, - ответил я, замирая от счастья.

На следующий день меня арестовали. Ирина в это время была на учёбе. Кроме Ирины о случившемся знал мой отец. Позже я узнал, что именно он сообщил о моём преступлении в милицию. Мне было 16 лет.

Ответ: Место для Радуги

Сообщение Rastasibirsk » 24 дек 2014, 17:52


Изображение

"Чтобы меня низвергнуть в ад кромешный,
Стремится демон ангела прельстить,
Увлечь его своей красою грешной
И в дьявола соблазном превратить..."
(У. Шекспир, Сонета N144)


Было начало лета. Я вернулся в Новгородскую область, в дачный дом. Мне хотелось забыть про "берлогу" и про всё, что было с ней связано. Общение с Тимуровской "братвой" не принесло ничего, кроме разочарований, главным образом - в самой "братве". По приезде на дачу меня с большой радостью встретил Володя из ОБЭП, которого я обучал работе с компьютером.

- Как хорошо, что ты приехал, - сказал он. - Многие коммерсанты в нашем посёлке хотят установить себе компьютер для ведения бухгалтерии. Давай будем вместе зарабатывать деньги.
- Как? - спросил я.
- Я буду находить тебе заказчиков, - ответил Володя, - а ты будешь помогать им с покупкой компьютера и писать программы.

"Хороший бизнес, - подумал я. - Почему бы и нет?". Заказы не заставили себя долго ждать. Володя, в силу своей деятельности, имел большое влияние на местных коммерсантов. Многих он просто ставил перед фактом:

- Идёт компьютеризация бухгалтерского учёта. Надо бы вам установить компьютер.
- Мы в этом ничего не понимаем, - отвечали коммерсанты.
- Вам и не надо понимать, - говорил Володя. - У меня есть знакомый компьютерщик - он вам подберёт компьютер и напишет нужные программы.

Дальше эти коммерсанты звонили мне. Ближайший компьютерный магазин был в Новгороде, до которого сто с лишним километров. При этом новгородские ценники были в полтора-два раза выше, чем питерские. Для нас это было как нельзя кстати - в Питере я нашёл фирму, которая на условиях постоянного сотрудничества отпускала мне компьютеры по оптовым ценам. Фирма называлась "Оникс", как один из Библейских камней, из которых был построен небесный город - святой Иерусалим.

Наш "бизнес" налаживался. Я привозил компьютеры из Питера и отдавал их по новгородским ценам, но с доставкой и подключением. Выгода была очень существенная. За написание программ мне платили отдельно. На продаже компьютеров зарабатывали я, Володя, и водитель Паша - простой и весёлый парень на белом 41-ом "Москвиче". С Пашей я познакомился, когда выполнял первый заказ. Катаясь с ним в Питер мы быстро подружились.

Паша работал ди-джеем в местном клубе. Я стал посещать этот клуб и зачастую, напоив его водкой, сам садился за диджейский пульт. Однажды Паша пригласил меня в гости на день рождения его жены, Нади. У него дома собралась большая компания. Напротив меня за столом сидела темноволосая девушка, которую мне представили как Ира "Солнышко".

- Почему "Солнышко"? - спросил я.
- Потому что всем светит, - смеясь, ответил подвыпивший Паша.

Сначала Ира показалась мне самой обыкновенной девушкой. Она была старше меня почти на два года, ей было 18. Эта разница в возрасте сразу бросилась мне в глаза. Мне нравились девочки помладше меня или ровесницы - поэтому я не воспринимал Иру как потенциальную подругу.

- Ты из Питера? - спросила она.
- Да.
- А я учусь в Питере, - сказала она. - Ты не мог бы помочь мне с жильём на время учебы?

"Прямая и без комплексов", - подумал я и посмотрел на неё более внимательно. Красивая девушка. Просит помочь с жильём. В её глазах было что-то необычайно притягивающее.

- Может быть, и мог бы, - ответил я. - Только я пока в Питер не собираюсь.
- А мне не сейчас надо, - сказала она, - а осенью.
- Тогда, ближе к осени, и поговорим, - сказал я.

Так я познакомился с Ирой "Солнышко". Потом я встретил её в клубе, где Паша работал ди-джеем. Я был под "травкой" и сидел за диджейским пультом. Она подсела рядом. В тот момент я впервые обратил внимание, что она - очень хрупкая и изящная девушка. "Пожалуй, в этом клубе она самая красивая", - подумал я, и мне стало приятно, что она сидит рядом со мной.

- Поехали ко мне, - предложил я.
- Нет, - ответила она, - я готова построить с тобой отношения, если мы будем вместе жить в Питере. Другие варианты меня не интересуют.

Меня это задело. Ни одна из местных девушек мне не отказывала. Я решил, что добьюсь её во что бы то ни стало. С того дня каждый раз, когда я встречался с ней в клубе или у кого-нибудь в гостях, я возвращался к этому разговору. И каждый раз получал отказ.

- Только когда у нас будет жильё в Питере, - отвечала она.

Тогда я решил, что слишком увлекся этой игрой. "С меня хватит, - подумал я, - Пусть ищет другого простачка". Я настроился на то, чтобы больше о ней не думать. Было неприятно принять поражение - первое в жизни, но это лучше, чем бегать за ней, как мальчишка, и каждый раз слышать "нет". Приняв такое решение - я поехал домой и ушёл в забытье.

На следующий день, с утра, я услышал, как в прихожей открылась дверь. Я вышел из комнаты и увидел, что на пороге стоит она. Это было очень неожиданно и очень приятно.

- Можно к тебе? - спросила она.
- Конечно, - в душе ликуя, ответил я.

Она сказала, что стала за меня волноваться, потому что я уехал расстроенный, и приехала "просто так". Меня это очень тронуло. "Кажется, я погорячился со своим решением, - подумал я, - Всё-таки, приехала, хоть я её уже не ждал". Я предложил ей посмотреть кино.

- Спасибо, что ты приехала, - сказал я. - Никого другого я не рад видеть так, как тебя.

Мы лежали рядышком на кровати и смотрели "Криминальное чтиво". От неё исходили волны тепла. После всех её отказов я уже не относился к ней, как к другим женщинам. Я даже не решался к ней притронуться. Мне очень хотелось заняться с ней любовью, но я чувствовал, что если я предприму такую попытку - она встанет, и уедет домой. Тогда я просто робко обнял её за талию и лежал рядом, вдыхая запах её волос. Потом она уехала, насадив в моём сердце росток надежды на своё возвращение. Между нами ничего не было, но с этого дня меня стало тянуть к ней ещё сильнее. Я понял, что влюбляюсь.

Однажды ко мне в дом нагрянул Тимур из "берлоги". Оказалось, что Алекс дал ему этот адрес ещё до ареста. Я встретил его доброжелательно, всё плохое было давно забыто. Он сказал, что "берлога" терпит бедствие, денег нет, и все были бы рады моему возвращению. Я ответил, что возвращаться не собираюсь, потому что у меня здесь "свой бизнес".

- В начале осени у моей девушки начнется учебный год, - сказал я, - тогда и приеду.

У Тимура при себе была трава. Мы выкурили косяк. Сознание размякло. И тогда Тимур рассказал, что у них есть "крутая тема", провернув которую братва из "берлоги" поднимет крупную сумму. Мне стало интересно, что это за тема. Он описал сценарий: они собирались "кинуть" человека на квартиру с участием подставного нотариуса. Человек, которого они собирались "кинуть", жил один и любил выпить - у него не было ни родни, ни друзей. Сценарий Тимура был похож на сюжет криминального фильма, но выглядел вполне осуществимым.

- Есть только один неприятный момент, - сказал он.
- Какой?
- После переоформления квартиры, хозяина придётся убить.

Эти слова прозвучали для меня как гром среди ясного неба. Он произнёс их спокойно и непринуждённо, словно речь шла о походе в магазин или выносе мусора. По его невозмутимому виду я понял, что он произносит такие слова не в первый раз. Для меня это было дико.

- Как? - воскликнул я. - Как можно убить человека?
- А что такого? - как ни в чём не бывало сказал Тимур, - ты видел в новостях, сколько людей каждый день пропадает без вести?

Я кивнул.

- И ты думаешь, что они все живы? - с умным видом спросил он.

Я не знал ответа на этот вопрос. Это говорил мне не кто-то посторонний, а человек, которого я уважал и считал своим другом - особенно после выкуренного косяка. Я понимал, что он лучше меня владеет ситуацией, его слова звучали очень убедительно. "Наверное, Тимур уже кого-нибудь убивал, раз так спокойно говорит об этом", - подумал я. Этот разговор хорошо ложился на фильм "Криминальное чтиво", который мы недавно смотрели с Ириной. Не знаю, какие химические реакции происходили в мозгу, но именно тогда в моём уме родилась мысль, что в убийстве человека нет ничего страшного. "Кажется, он прав, - думал я. - Может, я действительно придаю этому слишком большое значение, когда это происходит сплошь и рядом".

На следующий день я оставил Тимура в доме и ушёл по делам. Когда я вернулся - его уже не было. Вместе с ним не было музыкального центра, и каких-то мелких денег, которые оставались в доме. После того случая я окончательно разочаровался в "братве".

Время от времени я встречался с Ириной. С каждой новой встречей моё влечение к ней становилось всё сильнее. Это было новое, незнакомое доселе чувство. Мне стало казаться, что она - самая красивая девушка во всём мире. В моих глазах ни одна из отцовских секретарш не могла сравниться с ней. Да что там секретарши - ни одна актриса и ни одна модель. Ирина была дьявольски красива. Когда я её видел - кровь моментально закипала, и мне хотелось слиться с ней бесконечно долгом поцелуе. Но каким бы романтическим ни было наше свидание - дело никогда не заходило дальше разговоров:

- Переезжай ко мне, - говорил я. - Давай вместе жить.
- Давай сначала решим вопрос с квартирой в городе, - отвечала Ирина.

Меня убивала её практичность. Я ненавидел её за это, но моё влечение к ней было сильнее, чем моя ненависть. Как я ни старался - у меня не получалось преодолеть её стену.

Однажды мы с Пашей и его женой поехали купаться на озеро, и там я встретил Ирину - в купальнике. Она только-только вышла из воды и вытирала волосы полотенцем. Я смотрел на неё, как заворожённый, и тут, напротив нашего 41-го "Москвича", остановился чёрный "Митсубиси Паджеро". Лёгкой походкой балерины Ирина подошла к этой машине и прыгнула в салон. Для меня это был шок. Я смотрел, как "Митсубиси" с моей возлюбленной отъезжает прочь.

- Вот так, - хлопнул меня по плечу Паша, - "Солнышко" - такая!
- Доставай водку, - сказал я.

В тот момент мне хотелось любым способом забыться, чтобы не думать о том, что сейчас делает Ирина в этой машине. Я не верил, что она такая. Для меня она была слишком красивой, чтобы быть продажной. Я не верил, что она встречается только с теми парнями, которые снимают ей квартиры и катают на дорогих тачках. На следующем свидании я спросил её об этом "Митсубиси":

- А это Виталик, мой знакомый, - непринужденно ответила она, - Он, кстати, тоже питерский, из Колпино.

Видя, что я сижу растерянный и поникший, она рассмеялась:

- Не ревнуй, - сказала она. - Мы с ним просто приятели.

Сердце подсказывало, что никакие они не "просто приятели", но я всё равно верил её словам. Не знаю почему, я не мог устоять перед её голосом, её улыбкой, её взглядом. Из её уст я мог принять любую ложь и поверить в неё. "Может, они и правда просто приятели", - обманывал я себя, любуясь её глазами.

Вернуться к началу